Было то или не было, а коли не было, так будет: сказка ни у времени, ни у попа дозволения не спрашивает. Что я вам хочу рассказать — / не на веру брать, / а на память прибрать; / а кто приберёт — / пусть покрепче крышку прижмёт. Садитесь же, подвигайтесь к огню: стоя я не сказываю, а на холоде не помню.

В большом городе, таком большом, что он никогда не глядел себе под ноги, была слобода жестянщиков, и ни в чём там не было недостачи. Были там кастрюли и лейки, светильники и воронки, был переплётчик, что сшивал книги, которых никто не читал, и коваль, что пел фаду скверно, так скверно, что воробьи от него перебирались на другую крышу. И был жестянщик, звали его Мануэл, и было у него три сына. Старший был на руку ловок, да на язык зол. Средний на язык ловок, а на руку никакой. А младший, Жуан, которого прозвали Ржавым, потому что он вечно ползал на коленях по земле и возвращался с руками цвета старого гвоздя, — у этого ничего хорошего на виду не было, оттого над ним-то другие и смеялись. Была ещё бабушка Роза, что лущила фасоль у очага, сидя на своём каштановом стуле, и фасоль падала в миску — тик, тик, тик, — как часы, которым спешить некуда.

[1] Вот как-то в ноябре, в день такой тихий, что слышно было, как пыль ложится на полки, жестянщик навьючил на мула всю жесть, какая у него была, и спустился на ярмарку святого Мартина, в нижний город, — три дня: туда, поторговать и обратно. Дом оставил на сыновей, а сыновей на бабушку, — всё равно что кота оставить стеречь кота.

[2] Перед уходом, уже одной ногой на дороге, он обернулся и сказал: «Сыновья, делайте что хотите. Колотите жесть, ешьте хлеб, деритесь на здоровье. Но за обвалившейся стеной во дворе никому не копать. Что земля хранит, то она для кого-то хранит». А бабушка от очага, не поднимая глаз от фасоли, прибавила: «Для кого-то, да не для нас».

[3] Двое старших тут же отправились в кабак проматывать то, чего у них не было. А Ржавый, которому было девять лет и у которого была оловянная ложка, пошёл прямиком к обвалившейся стене — она лежала так со времён больших дождей, и камни её поросли мхом, точно старики, что спят на солнышке. Копал он целое утро. И примечайте, вот что тут главное: под чёрной землёй, уложенный как в колыбели, лежал железный язычок от замка, длиной в раскрытую ладонь, и тёплый. Тёплый, говорю я вам, как хлеб, только что из печи, как птенчик, которого застали спящим. Мальчик взял его и почувствовал, как он греет ладонь, и долго так стоял на коленях, с грязными руками, и сердце у него прыгало. Потом, будучи сыном жестянщика и не умея держать вещь без дела, он пошёл к задней двери мастерской — защёлка на ней была сломана испокон веку, и отец подпирал дверь кирпичом, — и вставил в неё язычок. Вошёл тот, как нога в башмак, что не твой, да впору. И дверь, что прежде стояла нараспашку, стала закрываться. Худо, но закрываться.

[4] В первую ночь задняя дверь сама собой приоткрылась на палец. В щель вошёл ветер, что спускался с перевала, ветер, который шёл, как тот, кто ищет кого-то другого, и спросил тихонько: «Кто здесь плачет?» Никто не ответил: все спали, кроме Ржавого, который спал под верстаком с открытыми в темноте глазами. Во вторую ночь дверь приоткрылась на два пальца, и ветер вошёл и спросил теми же самыми словами: «Кто здесь плачет?» А мальчик промолчал. В третью ночь дверь приоткрылась на пядь, и ветер вошёл до середины мастерской, и все развешанные жестянки зазвенели, и он спросил в третий раз: «Кто здесь плачет?»

[5] И на этот раз Ржавый ответил, потому что три раза — это сколько вопрос может стерпеть без ответа: «Никто здесь не плачет, сударь ветер, у нас никто не умирал». А ветер: «Сколько вас?» И мальчик пересчитал по пальцам: «Отец, три сына и бабушка Роза, она старше всех». И ветер сказал: «Быть по сему». И вышел в щель, и дверь вернулась на палец, и на палец осталась.

[7] На третий день вернулся жестянщик — мул пустой, кошель полный — и наткнулся на заднюю дверь. «Кто сюда этот язычок вставил?» Старшие пожали плечами: «Ветер». А Ржавый ничего не сказал — ни в тот день, ни потом. Отец толкнул дверь, увидел, что закрывается она плохо, почесал в затылке и сказал: «Дверь, что не закрывается, — это дверь, что дышит». И оставил как есть. А мальчик каждую ночь прикладывал ухо к щели, как слушают спящего зверька.

[8] Вот отсюда и пошла недостача, и была то недостача ничего, а это из всех недостач самая чудная. Сперва задние двери в слободе, одна за другой, перестали плотно закрываться: у переплётчика, у коваля, у вдовы, что держала кур, — все притворены, все дышат на палец. Потом умер переплётчик Симан, и вдова у гроба сложила его фартуки и, складывая, напевала. Потом умерла мать коваля, и коваль спел ей фаду над могилой, скверно, как всегда, а под конец рассмеялся и пошёл ковать кобылу. И никто ничего странного в этом не нашёл, потому что никому никого не недоставало, а кто недостачи не чует, тот и не примечает, что чего-то недостаёт. Шло время, далеко ли, близко ли, медленно ли, быстро ли, — лет пять, я их не считал, — и однажды бабушка Роза затихла на своём стуле, с фасолью в подоле и миской, налущенной до половины. Похоронили её солнечным утром. Коваль пел, да так скверно, что даже поп поднял глаза к небу. А Ржавый, которому было четырнадцать и который стоял с картузом в руке, рассмеялся. Не со зла он смеялся: смех этот был как вода, что бьёт из лопнувшей трубы, — не знаешь, откуда берётся и чем его заткнуть. Смеялся он и сам не знал отчего. И никто на него не обернулся, потому что никому не было нужды. Каштановый стул остался у очага, и никто на него не садился, и никто его не убирал.

[9] Прошло ещё три года, и в одну ночь третьего ноября парень услышал в щель задней двери то, чего никогда там не слыхал. Далеко-далеко, за перевалом, плакала женщина, и плач приговаривал: «Роза, ах Роза, Роза жестянщикова». Он пошёл будить братьев. Старший сказал: «Коза заблудилась». Средний сказал: «Колодезный блок скрипит». А младший сказал: «Это кто-то нашу бабушку оплакивает». Братья подняли его на смех, и Ржавый засмеялся тоже, потому что больше ничего не умел, но смех оборвался у него на полдороге, как воловья телега, что наехала на камень.

[10] «А я пойду туда, — сказал он. — Кто плачет по моему, тот мне его и покажет». А братья со смехом: «Ступай, Ржавый, принеси нам слезу в жестянке, а мы ей крышку запаяем». А отец с постели, не открывая глаз: «Ступай. Дверь, что дышит, и выпускает тоже».

[11] Положил он в мешок хлеб, жестянку воды и оловянную ложку — из дому без первого своего инструмента не уходят — и вышел задней дверью, потому что плач вошёл как раз оттуда. Переступил порог, а ночь была холодная и ясная.

[14] Уже снаружи он обернулся и увидел язычок в двери: тот светился в темноте, как уголь, что не жжётся. Братья пошли за ним — посмотреть, как он уходит, и посмеяться. Старший сказал: «Железо доброе, такое ветру не оставляют», — сходил за клещами и тянул, тянул, а клещи согнулись, как трава. Средний сказал: «Со сноровкой выйдет», — сходил за зубилом и молотком и бил, бил, а зубило раскололось надвое. Тогда Ржавый протянул голую руку, и язычок сам выпал ему в ладонь, как молочный зуб, тёплый, как в первый день. И задняя дверь мастерской захлопнулась за ним, точно ладонью хлопнули, — впервые за восемь лет, и только в тот раз.

[15] Пустился он в путь, и дорога сама себя подсказывала: когда шёл он верно, язычок грелся у него в кармане, когда неверно — стыл. Шёл он, шёл, шёл. В первую ночь спал у родника, среди сосен, и язычок был тёплый. Во вторую ночь застиг его туман в вереске, и он сбился с тропы, и язычок стал холодный, как ключ покойника, и он воротился назад, пока тот снова не согрелся. В третью ночь дошёл он до перевала, на самую верхотуру, где мир делится на две долины, и лёг ровно на черту между ними, одним ухом в одну долину, другим в другую. Ветер шёл над ним, как тот, кто ищет кого-то другого, и искал не его. Перед рассветом, на холоде, ещё нельзя было знать, с какой стороны взойдёт солнце. Взошло оно с той. И парень спустился туда.

Та, другая долина, — слушайте хорошенько, — была не краше и не хуже нашей. Дома под сланцем, козы, ручей, церковь без колокола. Только за каждым столом стульев было больше, чем людей, и на спинке каждого лишнего стула было вырезано имя. Парень шёл мимо окон и читал: Симан Переплётчик. Мария, мать коваля. Имена из его слободы, одно за другим, сидели за столами у людей, которые их в глаза не видали. За этими столами хлеб был без соли. Дали и ему кусок — никто там не удивился, что он пришёл, как не удивляются дождю в ноябре, — и он попросил соли, а одна женщина ему сказала: «Соль — только за столом у того, кто стула не держит». Видел он и то, как у дверей одного дома целая семья, от деда до внука, стирала шкуркой имя со стула и все пели песню, которой он не понял; а стружку собрали в платок и бросили в ручей, а гладкий стул отдали младшему сынишке, и тот сел на него очень серьёзно. Потому-то дети в той долине все сидят на стульях с тенью имён, и кто туда попадёт, пусть приглядится.

[19] В конце улицы стоял длинный дом, дом описи, и задняя дверь его была приоткрыта на палец, а в косяке зияла пустая дыра — как раз под язычок. Внутри сидела девушка с чернилами на пальцах и книгой толщиной в руку, звали её Леонор, и была она архивариусом долины. Спросила она, как его зовут и как зовётся его дом, полистала, послюнила палец, полистала и прочла вслух, как читают молитвы по чёткам: «Роза, жена жестянщика Мануэла, бабка трёх внуков, лущила фасоль. Стул в доме Бенвинды Каладу, в конце дороги. Оплакана Бенвиндой Каладу три года, за столом, с хлебом без соли. И ещё не забыта». И, услышав это, парень задохнулся, будто за одну ночь три перевала одолел. Пошёл он в конец дороги. Бенвинда Каладу была женщина уже седая, она никогда не спускалась в нашу долину и ни одного жестянщика не знала, а сидела она напротив каштанового стула, и на спинке было вырезано РОЗА, а под именем, маленькая, фасолина. И Бенвинда плакала. Парень не сказал ей, кто он. Вернулся в дом описи, вынул из кармана язычок и пошёл прямо к задней двери. Архивариус вскочила: «Нет!» А потом тише: «Если закроешь, моя книга…» Но за руку его не схватила. Язычок вошёл в дыру, как нога в свой башмак, и дверь закрылась. И издалека, из-за перевала, донёсся шум — множество дверей закрылось разом, будто целая улица улеглась спать. В тот же миг на грудь парню лёг груз величиной с точильный камень и остался там, сухой, как погасший горн.

[20] Пошёл он назад той же дорогой, вверх на перевал, с грузом на груди, как с мешком гвоздей. Шёл он, шёл, шёл, и уже не нужен был ему язычок, чтобы дорогу показывать: дорогу домой и осёл знает.

[21] А за ним, вниз с перевала, шёл ветер. Только он уже не спрашивал — он нёс. Шёл тяжело, медленно, как крестный ход без святого, и нагнал его на склоне, и обогнал, и спустился в слободу жестянщиков раньше него, и вошёл во все задние двери, одну за другой. Когда Ржавый пришёл, плакала вся слобода. Вдова переплётчика плакала над фартуками, на восемь лет опоздав. Коваль плакал в кузне и петь не мог, и это был единственный раз, когда его фаду никому не навредило. Оба брата плакали за столом, сами не зная по ком. А за ветром, пешком, с книгой под мышкой, шла архивариус Леонор — три дня она шла за ним по вереску и туману.

[25] В доме жестянщика плакали все, кроме младшего. Груз лежал у него на груди и не уходил. Архивариус вошла, без спросу села к огню и сказала: «Бенвинда перестала плакать по твоей бабушке в тот день, как закрылась дверь. В новолуние ей сотрут имя. До того сделай ей стул своими руками, с её именем, и сядь напротив». Каштанового стула уже и след простыл: ушёл на дрова в одну сытую зиму. А новолуние было через три ночи.

[26] Парень был сын жестянщика и знал одну жесть. В первую ночь он сделал стул, и ножки вышли кривые, и стул упал. Во вторую ночь он выправил ножки, а сиденье промялось от первой же тяжести. В третью ночь он сделал жестяной стул, который стоял прочно, взял гвоздь и стал выбивать имя на спинке, букву за буквой. Выбил Р. Выбил О. На З хотел вспомнить бабушкино лицо — и не вспомнил: слишком много прошло лет, и лицо унёс ветер. Вспомнил только, как фасоль падает в миску, тик, тик, тик. И когда он выбил А, упала на жесть первая слеза, такая запоздалая, что и сама не знала, с чьего она лица, и жесть звякнула, как колокольчик. И тогда он три дня оплакивал бабушку Розу, сидя напротив жестяного стула. Одну бабушку, ни больше ни меньше: что было его, и больше ничего.

[28] На четвёртый день архивариус вышла на площадь, раскрыла книгу на краю фонтана и прочла всей слободе, что там было. «Симан Переплётчик, оплакан пастухом по имени Айреш, семь лет, за столом, с хлебом без соли». И вдова закрыла лицо. «Мария, мать коваля, оплакана двумя незамужними сёстрами, что грамоте не знали, пять лет». И коваль сел на землю. И так дальше, имя за именем, дом за домом, и каждая семья узнала, кто нёс за неё траур по ту сторону перевала и что мир в слободе был миром взаймы. Братья Ржавого, что смеялись над ним восемь лет, услышали имя бабушки и имя Бенвинды Каладу и больше не смеялись. А жестянщик пошёл к задней двери мастерской, сунул палец в дыру, где был язычок, и долго так стоял. Но приметьте вот что: с каждым именем, что читала Леонор, чернила уходили со страницы, и когда она закрыла книгу, книга была белая от начала до конца, и руки у неё дрожали, потому что этого-то она всегда и боялась.

[31] Далеко ли, близко ли, медленно ли, быстро ли, а в свою долину архивариус не вернулась. Осталась она в слободе жестянщиков, где не было у неё ничьего стула, чтобы над ним плакать, и со временем взяла её тоска по целому городу имён, которые были уже не её, и эта-то тоска её и удержала. Весной вышла она за младшего сына жестянщика, которого уже никто не звал Ржавым. На свадьбе за столом стоял жестяной стул с именем РОЗА, выбитым гвоздём, и ещё каштановый стул, без всякого имени. И с того дня в слободе жестянщиков за каждым столом ставят лишний стул, без имени, и никто не знает, для кого он, — для того-то он и стоит. Задняя дверь мастерской снова подпёрта кирпичом, как было всегда, и закрывается плохо, как закрываются все двери, что просто двери.

И я там был, хлеб без соли ел и нёс в кармане стружку стёртого имени, да обронил, пока на перевал поднимался. Вот и сказке конец, а кто слушал — молодец: вошла она в переднюю дверь, а выходит задней. А вы, что слушаете меня так смирно, вы, что никого никогда не теряли, подите перед сном проверьте, плотно ли закрывается ваша дверь. А не закрывается — так вы уж знаете, в какой стороне перевал.