Циркуляр пришёл в сером конверте, и его повесили на доску объявлений в районной пожарной части, над графиком дежурств на декабрь. В нём сообщалось, что пост будет упразднён к весне за отсутствием зарегистрированных выездов. Пожарный Островой прочёл его стоя, в положении, предписанном для приказов по службе, а потом ещё раз сидя, поскольку устав не запрещает повторного прочтения в случае сомнений. Сомнение было такое: отсутствие пожаров ставили ему в вину, как недостачу по имуществу, как несданную каску. Товарищи играли в брисколу. Буянов сказал: «Нас по домам распускают, Матвей. У тебя дом-то есть?» Островой ответил, что у него комната на пятом этаже с выходом на крышу, соответствует. В тот вечер он отпечатал за свой счёт сто двадцать бланков осмотра старого образца, тех, где графы широкие, потому что в графы нового образца никто не умещался со всем своим ответом. Взял он и холщовый мешочек с гвоздями, оставшимися от разобранной доски объявлений, поскольку инспектор без табельного имущества — просто человек, который звонит в чужие двери. Утром он поднялся на крышу и насыпал голубям зерна.

Вдова Лапшина жила на третьем этаже и впустила его, не спросив удостоверения. Островой зачитал вслух первую графу: «Горючие материалы, хранящиеся в жилом помещении». Вдова ушла в спальню и вернулась с обувной коробкой. «Письма мужа. Они горят?» — «Всякая бумага горит, гражданка, согласно классу А». — «И те, что он писал из санатория? Там у него была температура, писал он мало». — «Температура на класс не влияет». Она принесла кухонные весы, и вдвоём они взвесили письма, по пачке за раз, потому что все вместе на чашку не помещались. Вышло кило четыреста. Островой записал цифру и тут же прикрыл графу ладонью, как прикрывают хорошую карту за игрой, потом убрал руку и вытер её о брюки. На дне коробки лежал портрет, сложенный пополам, без стекла. «Я сняла его со стены, — сказала вдова, — потому что гвоздь оставался и смотрел. Портрет я оставлю себе, а гвоздь заберите вы: это металлическое изделие, не моя компетенция». Островой положил его в мешочек к остальным. Потом проверил печь: тяга нормальная, безопасные расстояния соблюдены, отложений сажи нет. Написал «соответствует», и на этом слове рука шла медленнее, чем на всех прочих. «Тогда письма я буду держать подальше от печки, — сказала вдова. — Возле кровати, она далеко». — «Кровать не является источником тепла», — подтвердил Островой и расписался.

Старик Косых, этажом выше, захотел заполнить бланк сам: рука, говорил он, у него твёрдая ещё с тех пор, как служил на железной дороге. В графе «Путь эвакуации» он написал: нет, спасибо. Островой объяснил ему, что путь эвакуации — не предложение, от которого можно отказаться, а обязанность. «Тогда отказываюсь в обязательном порядке», — сказал Косых и подчеркнул. В графе «Источники зажигания» он написал: воскресенье. Островой спросил, какой прибор он имеет в виду. «Никакой не прибор. По воскресеньям никто не приходит, и я зажигаю всё, что у меня есть, чтобы хоть что-нибудь шумело». Островой переписал ответ в экземпляр для управления слово в слово, потому что устав не предусматривает, чтобы инспектор исправлял источник. В эту минуту из кухни потянуло серым сладковатым дымом. Островой ничего не спросил: подхватил старика под мышки, как положено при эвакуации неходячего, и вынес на лестничную площадку. Косых дал себя нести, не сопротивляясь, лёгкий, как пустое пальто. На площадке он спросил: «А теперь?» Это были каштаны на чугунной сковороде, с одного бока чуть подгоревшие. Островой усадил старика обратно на стул, в том самом положении, в каком его застал, и написал в графе «Принятые меры»: никаких. Косых смотрел вблизи, как он пишет, чуть приоткрыв рот. «У вас все буквы одинаковые, — сказал он, — будто штампом ставите». Потом попросил чистый бланк, поупражняться, потому что в его возрасте надо держать в движении хотя бы руку. Островой оставил ему бланк, придавив его сверху каштаном.

Варвара Тихоновна Зуева жила в одной комнате на первом этаже, за дворницкой. Комнату делила надвое ситцевая занавеска в цветочек, повешенная на бечёвку, натянутую между шкафом и гвоздём у окна. В графе «Лица, спящие в помещении» она написала: пять. Островой пересчитал видимые спальные места: одно, узкий диван со сложенным одеялом. Он зачитал из устава, стоя: «Число лиц, находящихся в помещении, должно соответствовать числу спальных мест». — «Соответствует», — сказала Зуева. За занавеской было тихо, но это была тишина, внутри которой что-то есть, как бывает в части, когда все разом перестают играть. Островой задержал дыхание, чтобы лучше слышать, и дыхание задержалось у него в груди дольше, чем он рассчитывал. Ему показалось, что там, за занавеской, кто-то из вежливости задержал своё. «Можно проверить?» — «Нет». Он не настаивал, поскольку устав не указывает, как проверять чужой сон. Следующая графа была «Препятствия на эвакуационном маршруте». Занавеска висела ровно между диваном и дверью. Островой держал ручку над графой, пока кончик не оставил маленький след, одну-единственную точку, и графа так и осталась. «Чаю хотите?» — спросила Зуева. «Я на службе». — «Они тоже, — сказала она, кивнув на занавеску, — всегда на службе, никогда не встают». Графу «Замечания инспектора» Островой оставил пустой и, уходя, тихо прикрыл за собой дверь, как прикрывают дверь комнаты, где спит много народу.

Вечером в ящике для сообщений при части, где три года не лежало ничего, кроме рекламы пиццерий, он нашёл бланк старого образца, сложенный вчетверо. Заполнен он был канцелярским почерком, буквы одна в одну, как штампованные: его почерком. Жилое помещение: районная пожарная часть, одноэтажное. Проживающий: Островой Матвей, пожарный. Горючие материалы: колода карт для брисколы, циркуляр. Лица, спящие в помещении: одно, плохо. Путь эвакуации: нет, спасибо. Источники зажигания: воскресенье. Выявленная опасность: Островой Матвей. Внизу, в графе замечаний, было написано: рекомендуется повторный визит. Под бланком лежал каштан, подгоревший с одного бока. Буянов заглянул в листок через его плечо и засмеялся, потом перестал смеяться и вернулся к картам. Островой открыл ящик с изъятыми предметами и положил туда каштан, рядом с зажигалкой тысяча девятьсот восьмидесятого года и почерневшим предохранителем. Бланк он пришпилил на доске позади циркуляра, двумя скобками, так, чтобы спереди его не было видно. Потом сел у телефона, с мешочком гвоздей на коленях, и стал ждать, когда тот зазвонит.