Жил да был — и не однажды, такие дела любят повторяться, — перевал, до того высокий, что облака проходили через него, спросясь. Сказываю я про него у огня, а не у окна; подсаживайтесь, мил человек, а дверь оставьте как есть, прикрытой: двери ведь всегда так и остаются. Говорят, кто сказку сказывает, тот от себя прибавит, а я прибавляю мало: слова меняю, а порядок оставляю, порядок не мой. Так вот, на том перевале был, да и есть, закон, а закон такой, положите его в карман, в конце я его у вас спрошу: что закопано, то говорит, пока ему кто-нибудь не ответит; а кто ответит, тому достаётся всё, что он услышал, и он становится тем, кому это было сказано. И больше ничего. Закон короткий, как все, от которых больно.

[1] По одну сторону перевала лежала долина Восхода, по другую — долина Заката, и в обеих долинах исстари так повелось, что в каждом доме был свой глиняный кувшин. Ночью, приложив губы к горлу кувшина, каждый шептал в него то, чего так и не сказал тому, кому следовало; потом затыкал пробкой, заливал воском, поднимался на холодный перевал, закапывал и спускался спать сном праведника. В доме при мельнице в долине Восхода кувшин носила мельничиха. Но мельничиха, которая привела с собой дочку от другого мужа, одной зимой ушла под землю, без кувшина и без упреждения, и остались на мельнице мельник, колесо да падчерица — маленькая, худая, молчаливая; в деревне её звали Мучнушкой, потому что ходила она всегда белая до самых ресниц.

[4] Пришли первые в тот год заморозки, и мельник, который со смерти жены спал плохо, стал выведывать про падчерицу, как щупают мешок — не завёлся ли долгоносик. Спросил её раз, за ужином: — Слышишь что по ночам, девка? Спросил другой раз, у жёрнова: — Есть у тебя что-нибудь, чего ты никому не говорила? И спросил в третий раз, когда уж и плошку задули: — Есть кто-нибудь, кому ты должна слово?

[5] И девочка, которая врать не умела, потому что её этому никто не учил, ответила на первый — что слышит колесо, на второй — что нет, а на третий: — Никому я ничего не должна, отчим. Некому. И мельник узнал, что хотел узнать: что в доме у него пустой рот, без долгов, лёгкий, как кувшин, в который ещё ничего не налили.

[8] В ту же неделю мороз так прижал, что старые кувшины, дедовские и прадедовские, полопались под землёй на перевале, и ямы заговорили все разом. Поначалу это был гул, будто в соседней комнате молятся; потом ветер подхватил голоса и понёс их вниз по склонам, в одну долину и в другую, и никто больше не спал. Собаки выли на гору, дети просыпались и спрашивали, кто зовёт, старики натягивали колпаки на уши, да без толку. А мельник в ту бессонную ночь сел в темноте с домашним кувшином, приложил к нему губы, нашептал туда что-то длинное, заткнул пробкой, залил воском и поставил у изголовья падчерицы, пока она спала. Пусть каждый несёт своё, велит обычай. Он своего не понёс.

[9] Собрались тогда мужики из обеих долин у большого камня, что лежит у подножия перевала, восходные — спиной к солнцу, закатные — лицом, и самый старый сказал всё как есть: — Нужно, чтобы кто-то поднялся и закрыл ямы, три ночи кряду, пока перевал не добудился нас до смерти. Все замолчали: каждый знал, что у него лежит там наверху. Заговорил мельник: — Пойдёт моя падчерица. Она никому ничего не должна; перевалу нечего ей сказать. И понесёт мельничный кувшин, его ещё не закопали.

[10] Все посмотрели на девочку, белую от муки среди мужиков, и она, никогда ни на что не говорившая «нет», сказала: — Пойду.

[11] Как стемнело, она привязала отчимов кувшин ремнём за спину, взяла мотыжку да масляную плошку и пошла вверх. Далеко ли, близко ли, тихо ли, скоро ли — в горах этого не меряют, — поднималась она козьей тропой, и чем выше, тем различимее делались голоса, как бывает, когда подходишь к дому, где гуляют, и начинаешь разбирать слова. Она не разбирала ни одного. Пока.

[12] На самой вершине, где тропа рассыпается и земля не знает, в какую сторону ей стекать, лежала старуха. Спала она, вытянувшись, прямо на черте, что разделяет две долины, — половина тела в Восходе, половина в Закате, — в чёрной шали, а рядом коза. Открыла один глаз и сказала: — Ложись тут со мной до утра, девочка, только черту не переступай. А как небо посветлеет, скажи ты мне, с какой стороны взойдёт солнце. Девочка легла на черту, кувшин под голову, и всю ночь слушала, как ямы просят неведомо о чём, и дрожала, и ни на палец не подвинулась ни в ту сторону, ни в другую. Когда небо начало белеть — ровно, наверху небо светлеет ровно, — старуха спросила: — Ну? С какой стороны? А девочка ответила: — Не знаю, бабушка. Не я его поднимаю. Старуха засмеялась теми немногими зубами, что у неё остались, и сказала, что это первый верный ответ, какой ей дали за много лет, потому что все отвечали ей за солнце.

[14] Достала она тогда из шали узелок с горстью земли — серой земли, взятой с самой черты — и отдала ей. — Это ничья земля, ни той долины, ни этой. Щепотку на яму — и яма замолчит. Только слушай хорошенько, я скажу это, как положено сказывать: закрывай и не отвечай, то, что говорит под землёй, — не тебе. Девочка повторила, потому что привыкла повторять то, что ей велят: — Закрываю и не отвечаю, то, что говорит под землёй, — не мне.

[15] Сказала старуха козе: — Ступай с ней. И коза, у которой было треснутое ботало, пошла впереди сквозь туман, дзинь, дзянь, дзинь, по камням, которых девочка не видела, до поля ям — это ровное голое место сразу под чертой, где трава не принимается, а земля всегда тёплая, даже когда кругом иней. Там коза легла, и ботало смолкло, и девочка осталась одна с голосами.

[17] В первую ночь она ходила от ямы к яме, прижимаясь ухом к земле, потому что голосов много и надо приложить ухо, чтобы понять, откуда какой. Под первой услышала: «Брат, я съел твой хлеб в снежную зиму и сказал, что это мышь; ты умер в марте — скажи, что не от хлеба». Бросила щепотку, и яма замолчала. Под другой: «Отец, виноградник, что я продал, был твой; скажи, что ты мне его отдал, я не помню, чтобы ты так говорил». Щепотка — и тишина. И так всю ночь напролёт: закроет и не ответит, закроет и не ответит, до утра. На вторую ночь старуха опять сказала ей, как положено сказывать: — Закрывай и не отвечай, то, что говорит под землёй, — не тебе. И она опять спустилась на поле и приложила ухо к яме, которая говорила: «Жена, не закрывай нынче ставню, я вернусь до первых петухов». А земля была такая горячая, что обожгла ей ухо, и когда она подняла голову, на ухе осталась тёмная отметина величиной с ноготь, видом как замочная скважина. Закрыла она эту и другие закрыла — «Сын, скажи, что ты не слышал меня в ту ночь через стенку», «Кума, верни мне иголку и скажи, что сама её нашла», — а когда рассвело, увидела, что узелок почти пуст. Осталась одна щепотка.

[18] На третью ночь старуха ничего ей не сказала, только положила руку на меченое ухо. Девочка спустилась, зажав щепотку в кулаке, с отчимовым кувшином всё ещё за спиной: она так и не нашла ему места. И у самой черты, под маленькой ямкой, глубже и старше всех, услышала детский голос, так близко, будто по ту сторону доски: «Мама, открой мне дверь, я слышу тебя с той стороны». Щепотка была у девочки в руке. Была. А она, вместо того чтобы её бросить, приложила губы к земле и сказала: — Иду. Ямка смолкла у неё под ухом, и земля вдруг нагрелась, как лоб у горячечного, а потом остыла. И тут же следом, в темноте, там, где не было ни дома, ни стены, ни двери никакой, послышались три маленьких стука, тук, тук, тук, на высоте колена. И тогда все ямы на перевале — и те, что остались незакрытыми, и те, что были уже закрыты и неведомо как отреклись от щепотки, — повернулись к ней, повернулись, говорю я, как поворачиваются люди в комнате, когда кто-то наконец отвечает, и стали её просить. «Брат, скажи, что не от хлеба». — Не от хлеба, — сказала она. «Жена, не закрывай ставню». — Не закрою. «Отец, скажи, что ты мне его отдал». — Отдал. «Сын, скажи, что не слышал». — Ничего не слышал. И так до конца ночи: иду, иду, не закрою, прощаю, отдал, — пока не смолкла последняя яма, и перевал не онемел, как запертая церковь, и ветер не прошёл поверху, ища кого-нибудь, и никого не нашёл. Тогда-то она и закопала отчимов кувшин, не услышав его голоса, потому что он ещё не говорил.

[19] В то утро обе долины, Восход и Закат, спали допоздна, чего не случалось с тех пор, как люди себя помнят. А когда проснулись, каждый у своего окна, никто не помнил, что закопал. Один помнил, что у него был брат и что брат умер в марте, и больше ничего; одна вдова оставляла ставню открытой, сама не зная почему, и хорошо спала с открытой. А если кто из них, умываясь, и почуял махонькую тревогу оттого, что чего-то не помнит, то покормил её, как приблудную кошку, и тревога ушла, и он забыл и её. Солнце светило с обеих сторон разом. На мельнице мельник сел у колеса погреться на дневном тепле, и было всё тихо, так тихо, и тут у двери, у самого порога, он услышал три маленьких стука. Пошёл открыть. Никого там не было.

[20] Девочка простилась со старухой, которая уже опять лежала на черте, укрывшись шалью, и пошла вниз. Дойдя до места, где тропа расходится надвое, по одной в каждую долину, она долго стояла, потому что не знала, в какой стороне её дом. Или знала, да не знала, чья это охота — знать. Пошла в Восход по привычке: у ног своя привычка.

[22] Но не все голоса остались наверху. Они шли с ней внутри и рвались наружу через рот, а позади, на тропе, будто кто-то маленький шёл за ней босиком, по камням стучало три раза, и ещё три, и ещё три. Она побежала, упала, опять побежала, пока не добралась до мельничного лотка, и вошла в воду по колено, под самое колесо, где шумит так, что собственных мыслей не слышно. И колесо, которое говорит всегда и никогда ничего не просит, заговорило поверх всего, и стук через воду не прошёл, и голоса в ней уснули под шлёпанье лопастей, как дети под колыбельную. Она простояла там, пока не взошла луна, спасённая единственным ртом в долине, которому не в чем было каяться.

[23] Когда она вышла из воды и постучалась на мельницу, мельник вышел с плошкой и не узнал её. — Кто вы, хозяюшка, в такой час? — спросил он. Потому что мука вся сошла с неё в воде, и осталось лицо, которого он не видел уже две зимы. А когда она открыла рот, чтобы сказать, что она падчерица, из него вышел голос взрослой женщины, хриплый от недосыпа, а следом другой, старика, а следом третий, детский, и она испуганно замолчала, потому что не знала, вот правда не знала, который из них её. Соседки, что пришли поглядеть, тоже её не узнали, а одна перекрестилась.

[26] На другой день опять собрались мужики обеих долин у большого камня — узнать, кто унял перевал, потому что такое дело стоит награды. И самый старый, недоверчивый, как бывают старики, впервые выспавшиеся, сказал: — Кто там был, пусть скажет первое слово из самой глубокой ямы, а его даже я не знаю. Многие промолчали, иные попытали счастья — «брат», «отец», «прости», — и все ошиблись. Женщина, что пришла с мельницы и которую никто не знал, тихонько сказала детским голосом: — Мама.

[27] Тогда старик пошёл прямо к ней, отвёл ей волосы от уха и увидел там тёмную отметину видом как замочная скважина — такую метку перевал оставляет тому, кто три ночи прикладывает к нему ухо. — Это Мучнушка, — сказал он. И мельник, услыхав это, посмотрел на неё снова, и узнал, и не обрадовался.

[28] Потому что в тот же миг рот у девочки открылся помимо её воли, и вышло из него перед обеими долинами, голосом покойной мельничихи, то, что мельник нашептал в мельничный кувшин и что она закопала, не услышав, но что земля, ясное дело, отдала ей вместе с прочим: «Жена, ты звала меня три ночи, а я сказал, что это колесо; не зови меня больше». И девочка — или мельничиха, или кто там ни стоял — тут же ответила ему, ему самому, при всём народе: — Больше не зову. Так открылся мельник, тот, кто послал ребёнка нести своё, и все узнали, что самое тяжёлое из мельничного кувшина поднялось в гору не на той спине, на какой следовало.

[30] С того дня никто в обеих долинах мельнику не отвечал. Не в наказание от людей — люди-то ничего не помнили, — а потому, что, когда он говорил, слышно было только колесо. Попросит хлеба в лавке — лавочник смотрит на лоток; пожелает доброго утра — бабы поворачивают голову к воде, будто слушают дождь. Так он и прожил много лет: говорил, а в ответ слышал колесо, и никто его больше никогда не позвал — ни по имени, ни как-нибудь ещё.

[31] А девочка? Пастух из долины Заката, который ночевал на черте, стерёг коз и три ночи видел, как спускается вниз её плошка, пришёл свататься, и она сказала «иду» — это у неё теперь легче всего с языка слетало. Свадьбу сыграли наверху, на перевале, прямо на черте, за длинным столом — половина в одной долине, половина в другой, — и Восход с Закатом впервые ели один хлеб; и ели, и пили, и плясали, и спали хорошо, как с тех пор спали всегда. Старуха с черты была на свадьбе, в шали, и ничего не сказала. Под конец праздника, когда уже никто не глядел, невеста достала из-под передника крошечный кувшинчик, с кулачок, приложила к нему губы, шепнула туда что-то, заткнула пробкой, залила воском и закопала на черте, ни по ту сторону, ни по эту. Что она сказала — не знаю. И не скажу. Прожили они вместе много лет, и пастух её любил, но иной раз просыпался ночью и слышал, как она отвечает кому-то в темноте голосом, какого он у неё не знал: «не закрою», «прощаю», «не от хлеба», — и лежал тихо-тихо, не зная, кому. А иной раз днём, в тихий час, когда суп на огне и козы лежат, в дверь их дома стучали три маленьких стука, на высоте колена, и она вставала и шла открывать, и никого не было, и она садилась обратно, будто кто-то был.

В одну дверь вошла, в другую вышла, а кто хочет — пусть расскажет другую. Но прежде чем идти спать, вы, мил человек, что так хорошо спите, достаньте из кармана закон, что я дал вам в начале, и перечитайте его не спеша. Ям много, и перевалов много, и всегда есть голос, который о чём-то просил кого-то, а вы так и не услышали. Кто-то где-то ответил ему «иду» за вас и забрал себе то, что было ваше, — оттого вы и спите. Кто это был — сказать не умею. Знаю только, что дверь осталась прикрытой, как я просил. И если сейчас, когда огонь опадает и весь дом затих, вы услышите внизу, у самого пола, три махоньких стука, — не ходите открывать. Или идите. Это уж не моё дело.