Да вы присядьте вот тут, на приступочку, дорога не убежит, а у вас вид человека, который нахаживался. Я-то пономарь при Богородице Пыльной, при той низенькой церкви в самом конце переплётной слободы, где колокол треснутый. Пономарь вот уже тридцать один год, сами посчитайте. И простите, что я так в камень вцепился, это крестец, поясница, как говорится. До этого ещё дойдём.

Расскажу я вам про Дону Албертину Фуртаду, вдову переплётчика. Мачеху. А мачеха, madrasta, вы знаете, откуда это слово? «Má de rasto» [злая по следу]. Злая, где ни пройдёт, — там и след. Это мне дед мой растолковал, а дед мой врал только казне. Так вот, Дона Албертина была злая по следу, каких поискать: мужу собачью жизнь устроила, пока он не помер, падчерицу, Селешту, спать уложила в мастерской среди стоп бумаги, с мучным клеем в волосах, а с соседей разве что за «доброе утро» деньги не брала. Ненавидели её, вот и всё. И по делу, я наговаривать не привык.

А вот тут-то дело и складывается. Вы не здешний, вам невдомёк. Под городом, под самым моим склепом, есть Архивий. Архивий каменный, лестницы вниз, вниз, вниз, а в самом низу стойка чёрного дерева и писарь в нарукавниках, лица которого никто никогда не видел, потому что он всё голову склонивши пишет. На каждого живого там своя папка. На каждого. И на вас тоже, не смейтесь. И такой у стойки закон: покуда кто-нибудь человекову папку спрашивает, человек этот стоит на земле, как Бог велел. А как никто не спрашивает, ну, тогда легчает понемногу. Тяготение, как говорит отец настоятель, он говорит «тяготение», а я говорю «тягота», потому что дело тягостное, вот и всё.

А про Дону Албертину кому было папку спрашивать? Никому. Ни священнику, ни лавочнику, ни сестре её из Визеу. Так оно и пошло. Сперва на палец. Я видел, я ей по пятницам причастие носил, по обязанности, к обедне-то она не ходила. Сидит за столом, мелочь считает, а шлёпанцы её на полу, вот так, пустые, и ноги над ними, на палец выше, тихонечко, будто и не заметила. И ведь не заметила! Вот что хуже всего. Не заметила она. Встала меня отчитать, а половица не скрипнула. Да в том доме половицы под кошкой скрипели, сударь! А под ней не скрипнула. Я перекрестился и промолчал: пономарь не лекарь.

Потом на пядь. Потом ходила по дому, за мебель хватаясь, как по палубе, а мебель за ней волоклась, комод по полу ехал. На ночь привязывалась к кровати тетрадочной ниткой, льняной, какой покойник книжки шил, семь витков вокруг щиколотки. А утром нитка натянута к потолку, и она там, наверху, в одной рубахе, тихонько головой в балки стук, стук, будто позволения спрашивает. Никто не полез отвязать. Висела, пока её сквозняком из щели не прихватит.

И вот однажды, во вторник, в туман, она уже по слободским трубам шаркала. С паперти видать было. Чёрное пятно платка над крышами, зацепилась за флюгер у жестянщика и кричит оттуда гадости, сверху всё нас поносила, этого она не растеряла. Бабы окна закрывали. Мальчишки в неё косточками кидались. А я, прости меня Господи, подумал: вот и летит, куда заслужила, то есть никуда.

А теперь скажите мне, положа руку на сердце: вы бы спустились? Спустились бы в Архивий спрашивать папку такой бабы? То-то, не спустились бы. И я нет.

Спустилась Селешта. Падчерица. Enteada, а по-дедовски «ent'ada» [входящая] — та, что входит, куда другие не входят, так мой дед её тоже называл. Постучалась ночью в ризницу и попросила ключ от склепа. Я ей говорю: девка, ты закон знаешь? Кто спросил, тот и читай. До последнего листа, писарь никого с недочитанной папкой не выпустит. А вес, что та потеряла, знаешь, куда он денется? Сказала, что знает. Враньё, никто не знает. Но ключ я дал: я пономарь, а не цепной пёс.

А теперь одно, что я видел и не всякому рассказываю. Я спустился с ней до второго пролёта, с фонарём. Полкам в Архивии конца нет. Уходят вниз, как колодец, ряд за рядом, и на нижних папках даже пыли нет, потому что и пыли нужно, чтобы кто-то пришёл и её осадил. И весят мало. Взял я одну наугад, вот так, — будто платок взял. И задумался, чья бы это. До сих пор думаю. Положил поскорей на место и наверх, а Селешта пошла к стойке.

Три дня и три ночи она там пробыла. Я сквозь плиты склепа слышал, как листы переворачиваются, один, другой, ещё, будто дождик мелкий. На третий день видим мы с паперти: опускается Дона Албертина. Не упала, опустилась, как платановый лист, и встала посреди улицы ноги вместе, и мостовая только чвакнула. И первое, что сказала: у Селешты суп холодный, и где эта бесстыжая девка шляется. Вот вам крест. Доброй она не стала, нет, сударь. Злая по следу и по сей день, а теперь и следы опять есть: каблуки слыхать.

Селешта поднялась на четвёртый день. Поднялась — это так говорится. Ступени в склепе под ней трещали, одна лопнула, так и лежит, можете сходить посмотреть. Плечи у неё книзу, вот так, будто несёт мешок песку, которого не видно. Я спросил, что в папке. Не ответила. Никому так и не ответила. Она раньше в горы ходила, знаете? Это у неё была радость: забраться на перевалы и спать под открытым небом, одна, дурёха. Больше ни разу не ходила. Дойдёт до низа Соборного спуска и садится. Говорит, земля зовёт. И ходит за мачехой каждый день, суп ей носит, теперь подогревает, и крик терпит, и не бросает. Я бы на её месте бросил. Ну да ладно, кто прочёл, тот прочёл.

А мораль такая, вы её с собой возьмите: в чужие папки не суйтесь. У каждого свой вес, и того довольно. Я-то ничьей папки отродясь не спрашивал, и глядите, какой я лёгкий, крепкий, ничего не болит. Даже сандалии мои по храму больше не шлёпают, до того легко ступают, отец настоятель говорит — святость. Может, и так.

Ну, ступайте с Богом, поздно уже. Ах да, и ещё. Если вам когда взбредёт спуститься к стойке, мою не спрашивайте, слышите? Не надо. Я уж как-нибудь сам. Мне и тут хорошо, держусь вот за приступочку. Идите, идите, на ноги мои не смотрите.