Пройдёт много лет, и пожарный Иньяцио Белланди, лёжа на полу гостиной в семьдесят два квадратных метра перед полосатой занавеской, купленной за одиннадцать евро на четверговом рынке, вспомнит ту далёкую ночь, когда отец, чтобы он уснул, сказал ему, что лишнее дыхание — это жилец из пятьдесят второй. Шла зима разорения. Семья Белланди девятый день жила в одной комнате, и никто в этой комнате ещё не научился дышать так, чтобы не слышали другие.

Привычка говорить вполголоса пришла издалека, из будки обходчика на четыреста двенадцатом километре, посреди степи, где дед Иньяцио Белланди прослужил обходчиком двадцать три года, четыре месяца и шесть дней. За это время мимо будки прошли шестьдесят одна тысяча триста сорок восемь поездов, и ни один не остановился, даже тот, что в пятьдесят первом году вёз епископа. Дед записывал их все в журнал в зелёной обложке — время, направление и пометку о грузе, а когда записывать про груз было нечего, писал: «прошёл». В степи ветер уносил слова. Это не фигура речи, и почтальон подтвердил это под протокол: однажды бабушка Ассунта крикнула с порога «идите есть», и фраза через три дня долетела до станции Керенка, за тридцать один километр, где начальник станции, человек воспитанный, пошёл есть. С тех пор в доме Белланди говорили только при закрытых окнах и только вполголоса, и дети выросли в убеждении, что сказать что-нибудь вслух — значит подарить это незнакомому человеку. Дед спал, приложив ухо к полу, чтобы слышать рельсы, и говорил, что человек должен считать то, что проходит, потому что только так и узнаешь, что оно прошло. Последняя строка зелёного журнала, выведенная тем же аккуратным почерком, что и все остальные, гласит: «3 ч 10 мин. Прошёл 61 348-й. Не остановился. В вагонах, кажется, все мои, спали спокойно». Дед умер в том же месяце, ни от чего, сидя. Журнал попал в коробку из-под обуви, и прочёл я его слишком поздно, то есть ровно в тот вечер, когда он понадобился.

Его сын Оттавио унаследовал от будки тихий голос, но не привычку считать: она перескочила через поколение и вернулась целиком, вместе с именем, во внуке. Оттавио перебрался в город, открыл скобяную лавку на улице Арсенале и семнадцать лет торговал гвоздями на развес, пока однажды во вторник, в девять сорок утра, друг детства, за которого он поручился, не явился к нотариусу. К одиннадцати лавка была уже не его. К шести вечера не его был уже и дом. Так мы и оказались в квартире пятьдесят один, в старом доме с галереями, в комнате четыре на пять: отец Оттавио; мать Лидия со своим сухим кашлем, похожим на то, как кто-то тихонько стучит в дверь; я, восьми лет, названный в честь деда; сестра Нивес, пяти лет, которая во сне скрипела зубами; и маленький Оттавио, двух лет, названный в честь отца и уже воевавший с печкой. Был шкаф, был стол, был пустой холодильник и занавеска из матрасного тика на железной проволоке, отделявшая сон взрослых от сна детей. Соль отец прятал в ботинок — из-за долгов, а с холодильником разговаривал каждый вечер тоном оскорблённого кредитора.

— Гудишь так, будто у тебя внутри окорок, — говорил он ему. — Но я-то знаю, что у тебя внутри. Лампочка. Ты гудишь ради лампочки.

И холодильник, старой модели и обидчивый, менял ноту, опускался на тон, а мать говорила: «Оттавио, перестань, ты его обижаешь», — и мы по эту сторону занавески смеялись в подушку, все трое, вжавшись лицом в наволочку, чтобы смех не перебрался за проволоку. В этой комнате и началось шестое дыхание. Оно приходило со стороны взрослых часам к одиннадцати, когда родители уже засыпали, — долгое, тяжёлое, мужское, с лёгким запахом подвала после пожара. Длилось это три года, два месяца и четырнадцать дней. Слышал его только я. Нивес спала, маленький Оттавио спал, а я лежал и считал: раз — мамин кашель; два — короткий папин храп; три — зубы Нивес; четыре — воробьиное дыханье Оттавио; пять — я; шесть. Однажды ночью я набрался храбрости и шёпотом позвал отца.

— Пап. У вас там кто-то дышит.

— Это жилец из пятьдесят второй, — сказал он, не открывая глаз. — Платит полквартплаты, чтобы дышать у нас. У него там наверху воздуха нет.

— А полквартплаты где? — спросила из темноты мать, которая тоже не спала.

— Вносит прямо холодильнику, — сказал отец, и холодильник опустился на тон, и мы смеялись в подушку до слёз. Но дыхание не прекратилось, и с той ночи я стал задерживать дыхание всякий раз, как его слышал, потому что мне казалось, что и оно там, за занавеской, прислушивается ко мне. Рекорд я поставил в десять лет: две минуты одиннадцать секунд, после чего увидел на потолке светлячков. В пятьдесят второй, кстати, никто не жил. Это была муниципальная кладовка, забитая сломанными стульями, и квартплату за неё никто не платил — ни целиком, ни половину.

Потом всё наладилось — а это самый медленный способ, каким семья начинает кончаться. На четвёртый год отец получил место на складе запчастей, и мы переехали в две комнаты, и в ночь переезда шестое дыхание с нами не поехало. Потом комнат стало три, потом Нивес вышла за туринского землемера и уехала с сервизом на двенадцать персон, потом маленький Оттавио, всё ещё воевавший с бытовой техникой, стал судовым инженером и начал присылать открытки из портов, названия которых мы не могли выговорить, потом родители перебрались в двушку на озере, с новым холодильником, который не отвечал. Никто не ссорился. Никто не умер. Никто ни у кого ничего не просил, потому что никому ничего не было нужно. За девять лет мы разлетелись без единого крика, как мякина, когда нет ветра, и с тех пор созваниваемся по воскресеньям, в среднем по четыре минуты двадцать секунд за звонок, — я замерял, потому что привычку считать дед оставил мне вместе с именем. Живётся хорошо. Каждому хорошо по отдельности, а это самое тихое несчастье, какое может случиться с семьёй, и потому никто его и не заметил.

Я, Иньяцио Белланди, служу пожарным в мире, где почти ничего не горит. В части мы играем в скопу, Брамбилла рассказывает анекдот про священника и попугая, который все знают наизусть, и время от времени мы выезжаем снимать кота с карниза. На крыше у меня двадцать семь голубей в кривой клетке, и они всегда возвращаются. Живу я один в трёх пустых и прибранных комнатах, с тремя дверями, которые каждый вечер запираю и пересчитываю дважды. Четырнадцатого ноября, чтобы не слышать всего этого простора, который по ночам шумит, как зал ожидания, я натянул посреди гостиной железную проволоку и повесил на неё полосатую занавеску. Улёгся на ковёр, со стороны окна, и в четверть двенадцатого там, за ней, начали спать вчетвером.

Излагаю как в рапорте о выезде. Первая ночь: зафиксирован сухой кашель, из тех, что тихонько стучат. Зафиксирован короткий храп, мужской. Зафиксирован скрип зубов, детский, женский. Зафиксировано частое дыхание, воробьиное. Зафиксировано гудение холодильника старой модели, какого у меня нет, и сонный голос, который говорит ему: ты гудишь ради лампочки. Холодильник опускается на тон. Вторая ночь: то же. Третья ночь: то же, плюс смех, придушенный подушкой. Занавеску я не отодвинул. Устав этого не предусматривает, но предусматриваю я: дверь, за которой кто-то спит, не открывают, если из-под неё не идёт дым. Дым не шёл. Брамбилла, которому я рассказал всё между двумя партиями в скопу, сказал: «Ну так открой. Поздороваешься с матерью», — а я ответил, что с собственной матерью не здороваются в три часа ночи, когда ей тридцать четыре, а тебе пятьдесят два, это повадки маньяка. Брамбилла взял семёрку монет и больше не настаивал.

К десятой ночи я начал считать как следует. Спали четверо: кашель, храп, зубы, воробей. Но был и пятый — он не спал вовсе и не дышал, вернее, дышал только тогда, когда дышал я, чтобы спрятаться, а стоило мне повернуться на ковре, замирал и так и лежал, а я считал и доходил до двух минут, и потом слышал оттуда короткий хрип — так хрипит тот, кто видит на потолке светлячков. Тогда я понюхал рукав своей куртки, висевшей на стуле: он пах подвалом после пожара, как все куртки в части. Тогда я подсчитал, сколько плачу за эти три комнаты, и вышло ровно вдвое больше, чем платил отец за комнату в пятьдесят первой, а значит, если считать по-отцовски, половину я вношу за то, чтобы жить здесь, и половину — за то, чтобы дышать там. Тогда я вспомнил, сколько мне исполнилось в октябре. Шестое дыхание, тяжёлое, мужское, что длилось три года, два месяца и четырнадцать дней и заставляло мальчика задерживать воздух до светлячков, — это я. Это я теперь, один, с лишним простором. Вот что его пугало. Не вор и не покойник: человек, у которого всё хорошо и который слушает, как спит семья, которую он потеряет, хотя никто ему ничего не сделает.

На сорок первую ночь я открыл обувную коробку, которую отец отдал мне при переезде на озеро со словами «держи у себя, ты же считаешь», и впервые дочитал зелёный журнал до конца — до поезда 61 348, который не остановился, а в вагонах все спали спокойно. Потом, лёжа на ковре в темноте, набрал номер двушки на озере. Гудков было девять. За занавеской холодильник перестал гудеть, как человек, который прислушивается.

— Алло, — сказал отец сиплым со сна голосом, ему восемьдесят один. А потом, погодя, тише, как говорили в будке: — Кто это там дышит?

Я не ответил. Я засмеялся, вполголоса, в рукав куртки, и он засмеялся на том конце провода, сам не зная почему, и мать из глубины двушки сказала: «Оттавио, перестань», — и кашлянула, и за занавеской кашлянула и она, в ту же самую секунду, тем же кашлем, что тихонько стучит. Никто из нас двоих её не отодвинул — ни я, ни он, тот, что там. Так мы и пролежали до утра, в метре друг от друга, через одну и ту же ткань, и я дышал так долго и тяжело, как только мог, по-мужски, чтобы мальчик понял: это всего лишь жилец из пятьдесят второй, который платит полквартплаты, чтобы дышать у них; и он через две минуты одиннадцать секунд выпустил воздух и уснул.