Квартал Жестянщиков, 3 ноября Милостивая государыня, Вы меня не знаете, и я прошу заранее не пугаться почерка. Это почерк переплётчика, а потому он прямее человека, который им пишет. Меня зовут Илидиу Сарайва, мастерская моя в конце Клеевого переулка. Называют его так из-за запаха, а пахнет там горячей рыбой; вам, если случалось варить мездровый клей, это знакомо, и вы простите мне подробность. Ваш адрес я нашёл на обороте конверта. Наполовину стёртый, правда: название посёлка читается целиком, Фонте-Сека, улицу можно угадать, а ваше имя, Бенвинда, темнее всего остального, будто кто-то написал его дважды. Конверт с траурной каймой. Он пришёл в этот дом в субботу, в марте, мне было девять лет, и дверь почтальону открыл я. Мать шла следом, вытирая руки, и сказала фразу, которую я слышал от неё только раз и которая с тех пор не отпускает меня: «В этом доме никто не умирает по почте». А я, послушный из страха, а не из добродетели, отдал его обратно. Так вот, и тут дело и берёт крутой поворот: конверт никуда не делся. Три недели назад я разбирал ящик верстака, что остался от отца, и нашёл его под костяным фальцбейном, которым отец проглаживал сгибы тетрадей. Запечатанный, с сургучом. Я взвесил его на весах для сусального золота: двадцать три грамма. Письмо с соболезнованиями, сударыня, не весит двадцати трёх граммов. Внутри что-то твёрдое и маленькое, и когда я задвигаю ящик, слышно, как оно перекатывается из угла в угол, медленно, словно человек, поворачивающийся в постели на другой бок. Я его не вскрывал. И не вскрою. Пишу вам лишь затем, чтобы спросить, знаете ли вы, кто умер и предназначалась ли эта смерть нам. С почтением человека, стучащегося не в ту дверь, Илидиу Сарайва, переплётчик P.S. Фальцбейн из бычьей кости, и там, где лежал большой палец отца, он пожелтел. Мой палец туда не ложится. Не знаю, зачем я вам это говорю. *** Квартал Жестянщиков, 9 февраля Сеньоре донье Бенвинде Вернулись все четыре. Лежат тут на верстаке в ряд, как тетради, ожидающие обложки. Вы отказались от всех, и мне бы устыдиться и не продолжать. Мне и стыдно, но стыд этот старый, унаследованный, и одним лишним его не прибавишь. Дело в том, что ваш почтальон, храни его Бог, человек дотошный и пишет на обороте. Карандашом, мелким почерком, всякий раз в одном и том же порядке. Переписываю для вас, вы их не видели: «12 г. Десять двадцать. Отказалась, но подержала на свет». «12 г. Девять сорок. Вытерла руки о передник, прежде чем сказать „нет“». «13 г. Полдень. Отказалась. Прижала письмо к лицу, стороной с маркой». «14 г. Конец дня, в верхнем окне горит свеча. Отказалась. Положила палец на чашку весов». А теперь послушайте, вот что лишает меня сна: я взвешивал их все перед отправкой, и все ушли отсюда по одиннадцати граммов. Говорю себе, что виновата горная сырость, бумага ведь впитывает. Говорю тем же голосом, каким мать твердила, что соседская собака воет на луну. Но переплётчик знает то, чего не знает остальной мир: если козья кожа не прилипает к доске, значит, между ними что-то осталось. Волос, песчинка, ничто. Отдерёшь кожу — и оно тут как тут. Поэтому я решил. Посылаю вам конверт. Не свой: ваш. Он идёт так, как пришёл, без письма, только с новым адресом поверх старого. Если он ваш, подержите его. Если нет, верните, и я положу его обратно в ящик и научусь спать под его перекатывание. Ваш, по упрямству, Илидиу Сарайва P.S. Я взвесил его перед тем, как закрыть в большой конверт. Двадцать три грамма. За тридцать один год не изменился. Мои меняются за неделю. *** Почтовая инспекция, Окружное управление, 2 марта Г-ну Аурелиу Пештане, сельскому почтальону отделения Фонте-Сека. Господин почтальон, В Инспекцию поступила жалоба от отделения отправления. Она касается почтовых отправлений, возвращённых отправителю, на обороте которых имеются рукописные пометки карандашом, не относящиеся к службе и противоречащие регламенту: вес, время и замечания о поведении адресатки. Описывать чьи бы то ни было руки почтальону не положено. Кроме того. Заказное отправление, конверт с траурной каймой, было принято в пункте отправления с весом 23 грамма. По возвращении контрольное взвешивание показало 19 граммов при неповреждённой заклейке и печати. Расхождение в весе заказного отправления есть предмет для составления акта. Вам надлежит представить письменное объяснение в течение восьми дней. Напоминаю, что ваше дело о выходе на пенсию ожидает резолюции этой Инспекции. Акт резинкой не сотрёшь. Инспектор Ж. Баррету Лемуш *** Фонте-Сека, 8 марта Глубокоуважаемый господин инспектор, С должным почтением и с руками, которые Ваше превосходительство угадает по почерку. Да, я писал на обороте. Делаю это двадцать шесть лет со всем, что возвращается. Это не небрежность, господин инспектор, это страх. Когда письмо не принято, кто-то должен сказать, что оно там было, а я не хочу быть последним, кто держал его в руках без свидетеля. Вешаю потому, что весы мои и потому, что число не лжёт. Писал то, сколько они весили. Письма переплётчика набирали вес в горах. Объяснить не умею, потому и записывал. Про конверт с каймой скажу то, что видел, и только. Сеньора донья Бенвинда открыла дверь раньше, чем я постучал. Она не протянула руку сверху, как берут; подставила обе снизу, как вынимают хлеб из печи. Держала его, пока на башне били одиннадцать, все удары и ещё остаток гула. Закрыла глаза. Потом покачала головой и вернула его мне. Я сразу почувствовал, что он лёгкий. Внутри уже ничего не перекатывалось. Взвесил на стойке: девятнадцать. Печать цела, с оттиском. Даю своё слово и то немногое, чего оно стоит. Симойнш, от которого мне досталась сумка, рассказал как-то, что лет тридцать назад из того дома ушло в столицу письмо с траурной каймой, отправленное матерью сеньоры. Оно не вернулось, и уведомления о вручении не было. Старуха ждала его у двери каждое утро, пока не унесли её саму. Рассказываю это Вашему превосходительству не потому, что это по службе, а потому, что мне больше некому это рассказать. На следующий день дом встретил утро с закрытыми ставнями. Соседка видела, как сеньора на рассвете поднималась на холм, сомкнув руки одну поверх другой, и говорит, что она до сих пор не спустилась. Акта я не подписываю. Прошу больше не посылать меня ничего взвешивать. Мне осталось четырнадцать месяцев. Вашего превосходительства покорный и обязанный Аурелиу Пештана P.S. Разница четыре грамма. Я искал их в сумке, в подкладке куртки и на полу отделения, на коленях. Нигде их нет. *** Квартал Жестянщиков, 10 марта Дорогая моя сударыня, которую я никогда не видел, Вернулся. И вернулся легче. Я его не вскрывал. Положил в ящик под фальцбейн, как он и лежал, и задвинул ящик медленно, дожидаясь. Ничего не перекатилось. Я открывал и закрывал семь раз, как дурной мальчишка, и семь раз ящик молчал. В ту ночь я спал так, как не спал с девяти лет. Я знаю, что вы сделали. Вы сделали то, чего не захотела моя мать и чего я по послушанию не сумел: удержали. Не спрашиваю, куда вы унесли то, что удержали. Есть вещи, которые хранят и не говорят, а человек, всю жизнь сшивавший корешки, знает: лучшее в книге то, что остаётся внутри шва. Сегодня утром я взял фальцбейн, и мой большой палец лёг на жёлтое место. Помещается. Не знаю, уступила ли кость или я. Не возвращайте мне это письмо. Или верните, если захотите, только чтобы я знал, что кто-то взял его в руки. Письмо, которое не возвращается, этому научили меня вы, тоже не доходит: оно остаётся в пути, дожидаясь руки. С благодарностью, которую не умею взвесить, Илидиу P.S. Я сам написал на обороте карандашом, чтобы избавить вашего почтальона от труда: 11 г. Семь вечера. Запечатал, не дрогнув.