Конкурсный управляющий приехал в конце августа, когда равнина Альбинии до самой дамбы уже пожелтела, а поезд на Гроссето проходил мимо будки обходчика, не останавливаясь: отсюда никому больше не нужно было уезжать. Он был в ботинках, запылённых по щиколотку, и с бухгалтерской книгой под мышкой. Наше добро он пересчитал так, как пересчитывают утопленников после паводка, — с уважением и наспех: шкаф, пять матрасов, занавеска в цветах, холодильник «Ignis» без содержимого. Отец ходил за ним в майке, с дыркой под мышкой, в которой виднелась седая шерсть, и задавал вопросы, раз уж никто никогда не объяснил ему, как беднеть по всем правилам. «А то, чего не хватает, доктор, где вы это записываете?» Управляющий посмотрел на открытый холодильник и сказал: «То, чего не хватает, не в моей компетенции». «А в чьей же?» «Выяснится на заседании». Суд уже провёл сорок заседаний, и отец побывал на каждом, в воскресной рубашке, чувствуя, как правосудие входит ему в колени, словно сырость. Когда управляющий ушёл, под шкафом остался листок, вырванный из его книги: две колонки, Актив и Пассив, а внизу печатная строка: Заседание № ____. Отец поднял листок, разгладил ладонью на бедре и сохранил: листок в линейку — уже начало порядка, даже когда класть в него нечего. Тем вечером, после хлебного супа, он встал, открыл дверцу холодильника и замер в жёлтом свете, опустив руки. «Доводится до сведения Вашего Превосходительства, что сего числа масло оказалось не обнаружено, ввиду того что». Тут он остановился. Мотор ещё немного погудел и затих, и в тишине, оставшейся после мотора, мать из-за занавески, грубым голосом секретаря суда, сказала: «Откладывается». Отец закрыл дверцу, взял карандаш и под печатной строкой написал 41, старательно, как нумеруют дело, которое придётся читать другим. Мы, малыши, в темноте общей постели кусали подушку. В следующие дни отец много ходил: ходьба была последней работой, которую никто не мог у него описать за долги. Он шёл вдоль путей до лавки Маркуччи на перекрёстке с провинциальной дорогой, где равнина упирается в стену тростника, и просил масла в долг — не для себя, а ради порядка в семье. Маркуччи стоял за прилавком с карандашом за ухом и отвечал серьёзно, потому что сам тоже боялся реестров: «Кредит приостановлен до нового распоряжения». «А распоряжение кто даёт, Маркуччи?» «Придёт — так придёт». «А куда придёт? К вам или к нам?» Маркуччи не знал и подарил ему кусок пустой промасленной бумаги, ещё пахнувшей маслом, и отец принёс её домой, сложенной в нагрудном кармане, как квитанцию. Он возвращался на закате с голодом в руках, потому что у идущего человека голод спускается из желудка и поселяется в пальцах, а они уже не знают, что держать. Вечером он открывал дверцу. Сорок два: масло оказалось не обнаружено, ввиду того что. Мотор молчал. «Откладывается». Сорок три: то же самое, с промасленной бумагой на пустой полке, в качестве улики обвинения. «Откладывается». Сорок четыре, сорок пять. Отец писал числа в колонку Пассива, одно под другим, а колонка Актива оставалась белой и чистой, как простыня, которой никто не пользовался. Мы кусали подушку не потому, что это было смешно, а потому, что это был единственный закон, остававшийся в силе в той комнате, и кто его нарушал, оставлял остальных без суда. Я был младшим и кусал так сильно, что однажды вечером у меня между зубов осталось пёрышко, и я продержал его во рту до самого сна, чтобы не шуметь даже тем, что буду его выплёвывать. Жену обходчика звали Ильва, и огород у неё родил больше, чем могла съесть семья: земля вдоль железной дороги жирна от угля и терпения. Как-то днём в конце сентября она остановила отца на переезде и сунула ему в руки банку солений — перцы, луковки, огурцы, все стиснутые в уксусе, как люди в вагоне. «Берите, Беллан­ди, всё равно остаётся». Отец взял банку обеими руками и спросил: «А я вам что должен?» «Ничего». «Ничего записать нельзя, синьора». «Ну так не записывайте». Домой он шёл медленно, разглядывая банку на свет, потому что не понимал, как вещь, оказавшаяся у кого-то лишней, может дойти до того, кому не хватает, не пройдя ни через одну канцелярию. Вечером он не сразу встал перед холодильником. Он сидел на кровати в майке, с банкой на коленях, и я видел, как вся его жизнь лежит у него на плечах, сгорбленных, словно ему пришлось взвалить новую ношу — ношу обладания чем-то. Потом он встал, открыл дверцу и поставил банку на среднюю полку, рядом с промасленной бумагой. Свет выхватил луковки и сделал их белыми, как зубы. «Доводится до сведения Вашего Превосходительства, что сего числа вносится на хранение», — сказал он и остановился, потому что для полученных даром вещей формулы не знал: суд научил его только просить и не иметь. Он так и стоял с открытым ртом. Мотор гудел. Отец начал сначала, тихо, прежним голосом: «Доводится до сведения Вашего Превосходительства, что сего числа масло оказалось не обнаружено, ввиду того что». Мотор затих. Из-за занавески мать сказала: «Откладывается». Сказала только это, но голосом поменьше, почти своим. Отец написал 46 в колонке Пассива. После сорок шестого заседаний больше не было. Листок из бухгалтерской книги взял я, из кармана воскресной рубашки, и печатная строка внизу, Заседание № ____, так и осталась незаполненной. Теперь я живу в Гроссето, над двором, где ничего не горит, и держу на крыше голубей, которые возвращаются. В три двадцать, после смены, за которую мы в части сыграли в скопу и никто не вызвал, я открыл свой холодильник. Он полон. Лежит пачка масла в двести пятьдесят граммов, ни разу не вскрытая, с золотистой обёрткой, ещё гладкой на углах. Лежит контейнер с лазаньей, который жена Фануччи, повара, подписала маркером: БЕЛЛАНДИ НЕ ТРОГАТЬ 14/11. Лежит бутылка игристого по случаю моего назначения начальником отделения, которое никто не отметил, потому что назначение пришло по почте, во вторник; она лежит на нижней полке, слишком длинная, горлышко выступает за край и не даёт закрыть дверцу. На дверце, под магнитом Мизерикордии [Милосердия], висит листок: Актив белый, Пассив с 41 по 46 почерком отца. Свет холодильника лежал на моих руках и делал их чужими, более старыми. Я не решал говорить. Я услышал, как мой рот говорит его голосом, который живёт у меня в горле с тех пор, как я перестал расти: «Доводится до сведения Вашего Превосходительства, что сего числа масло оказалось не обнаружено, ввиду того что». Масло было тут, передо мной, и я смотрел на масло и ждал паузы мотора. При открытой дверце термостат никогда не набирает нужной температуры, и компрессор работает без передышки; я знаю это по курсу об установках, знаю по кухням, куда мы входили за забытой кастрюлей. Я не сдвинул бутылку. Я не написал 47 на пустой строке, потому что некому было сказать мне, что можно. Я стоял со светом в лицо и с шампанским поперёк, мотор работал без пауз, а голоса матери из-за занавески не было, ввиду того что.