Япония — Эдо, Киото, Осака, дороги провинций; позднее Токио XVII–XIX века (Басё, Бусон, Исса), рубеж XIX–XX (Сики) японский Хайку выросло из хокку — начальной строфы цепной поэзии хайкай-но рэнга, которую сочиняли вместе, по очереди. Хокку должно было быть цельным, с сезонным словом и паузой, потому что задавало тон всей цепи. Басё и его школа (Сёмон) сделали хокку самостоятельным высоким искусством, не отказываясь от рэнку; Масаока Сики в конце XIX века утвердил название «хайку» и окончательно отделил стих от цепи, сделав его авторским. Японский стих считает не слоги, а моры (он), поэтому 5-7-5 — счёт звуковых единиц, а не европейских слогов; переводы и иноязычные хайку держат не счёт, а краткость, три шага и разрез.
Мир непостоянен, и в этом его правда: всё проходит, и каждое мгновение единственно. Человек не стоит над природой, он одна из её вещей, и поэт не объясняет мир, а замечает. Ваби — красота бедного, неполного, простого; саби — патина времени, одиночество и тишина старого. Неизменное проявляется только через изменчивое (фуэки рюко у Басё): вечное видно в сегодняшней лягушке и сегодняшнем дожде. Смысл не сообщают, его оставляют в паузе.
Читатель — участник, как партнёр по цепи рэнга: стих даёт два образа и разрез между ними, а связь достраивает он. Он знает сезонный канон, поэтому одно слово (вишня, цикада, первый снег) включает в нём целую погоду, время дня и настроение. Хайку не договаривает, рассчитывая на то, что читатель услышит остальное сам.
Настоящее мгновение, схваченное в одной точке года. Сезонное слово (киго) ставит стих в круг годовых перемен: время циклическое, природное, а не историческое. Внутри стиха часто два времени — длительное и мгновенное (старый пруд и всплеск), и разрез сталкивает их.
два образа, соединённые разрезом; смысл возникает в зазоре между ними
Кирэдзи (режущее слово — я, кана, кэри и другие) делит стих на две неравные части: обычно неизменный фон и сиюминутное событие, или крупное и малое. Части не связаны логикой; их соединяет созвучие настроения, контраст или неожиданное сходство. В переводе разрез держится паузой, тире, переходом строки.
Голос почти безличен: поэт присутствует как взгляд, путник, монах, бедный житель, но не как рассуждающий субъект. У Басё — странник на дороге; у Бусона — живописец, видящий сцену с чётким светом и цветом; у Иссы — человек, говорящий с мухой и воробьём на равных, с жалостью и юмором; у Сики — наблюдатель, рисующий с натуры (сясэй).
Персонажей почти нет; есть существа и вещи: лягушка, ворона на ветке, улитка, цикада, светляк, конь, путник, нищий, ребёнок. Каждое существо — само по себе, а не символ, и малое достойно взгляда наравне с великим.
Простота и точность: конкретное имя вещи, мало прилагательных, нет абстракций. Каруми — поздний идеал Басё: лёгкость, обыденная речь, отказ от тяжести смысла и эффекта. Саби, сиори (сострадательная «гибкость»), хосоми (тонкость) — оттенки тона, а не приёмы. Язык не толкует собственных образов и не называет чувства; чувство передаётся сочетанием вещей и паузой.
Понятно в хайку — значит увидено: читатель с первого прочтения представляет картину, сезон и место, ни одно слово не требует комментария. Интересно — когда в разрезе возникает искра: два простых образа вместе дают то, чего нет ни в одном из них, и это прибавление читатель находит сам. Темнота допустима только как недосказанность связи, но не как неясность вещей. Хайку провалено, если картина ясна и на этом всё кончается (иллюстрация к календарю), или если связь между частями объяснена, или если за образом виден нарочитый символ.
Three lines. Where the language counts syllables: 5, 7, 5 (one syllable of tolerance). One season word (kigo) from the frame. A cut (kireji): a pause or turn between two images. Present tense, no metaphor explained, no title.