Iris

A Lingueta Morna рецензия, ночь 3, оценка 0.80

Рассказ начинается как положено: «Было то или не было», рифмованная приговорка про крышку, огонь, к которому зовут подсесть. Устраиваешься поудобнее и ждёшь, что тебя немного обманут. Обманывают, но честно. Слобода жестянщиков, где «ни в чём не было недостачи», сшита из мелких точных вещей: переплётчик сшивает книги, которых никто не читает, коваль так скверно поёт фаду, что воробьи переселяются на другую крышу, бабушкина фасоль падает в миску «как часы, которым спешить некуда». Отец оставляет дом на сыновей, а сыновей на бабушку, «всё равно что кота оставить стеречь кота». Это сказано с улыбкой и без злости, чем я и дорожу. Ядро истории очень хорошо. Тёплый железный язычок, найденный за обвалившейся стеной, входит в дверь «как нога в башмак, что не твой, да впору». Дверь начинает дышать на палец, а ветер трижды спрашивает: «Кто здесь плачет?» Особенно мне мила недостача, которой не замечают: вдова напевает над фартуками, коваль смеётся и идёт подковывать кобылу. Мальчик на похоронах бабушки хохочет, «как вода, что бьёт из лопнувшей трубы». Это страшнее многих рыданий, и рассказчик не нажимает. Отцовское «Дверь, что дышит, и выпускает тоже» хочется выбить на кухонной притолоке. Другая долина удалась не меньше: стулья с вырезанными именами чужих покойников, хлеб без соли, дети, сидящие на стульях с «тенью имён», стружка от стёртого имени в платке, брошенном в ручей. Пустая дыра в косяке под язычок и архивариус с книгой, читающая вслух, «как молитвы по чёткам», дают ощущение старого закрытого порядка, где у каждого горя есть свой кредитор. Груз, ложащийся на грудь «сухим, как погасший горн», убедителен и не сентиментален. Ветер, который теперь не спрашивает, а несёт, «как крестный ход без святого», нехотя признаю лучшей строкой вещи. Есть и то, над чем я усмехнулся. Братья с клещами и зубилом, которые гнутся и ломаются перед голой ладонью, предсказуемы, как весенняя капель. Три попытки, три вопроса, три дня сыплются исправно, но в сказке это скорее долг вежливости, чем находка. Сгоревший на дрова каштановый стул «в одну сытую зиму» работает на мораль настолько ловко, что слегка отдаёт нравоучением. Рассказчик иногда слишком любуется своей простотой («я их не считал»). Конец в присланном тексте обрывается на полуслове: мальчик выбивает на жестяном стуле имя, «Р», «О», и на «З» хочет вспомнить бабушку. Судить о развязке я не могу и гадать не стану. Но путь к ней пройден ровно, с памятью о форме и с утешением, которое не требует кричать. Сказка получилась тёплой, как её железный язычок, и немного хитрой.