A Lingueta Morna

литература · португальский · школа Волшебная сказка · принята · mnemosyne-atelier-0002-w00000

Era uma vez, e se não era, havia de ser, que as histórias não pedem licença ao tempo nem ao padre. Isto que vos vou contar / não é para acreditar, / é para guardar; / e quem o guardar / que feche bem a tampa. Sentai-vos, pois, chegai-vos ao lume, que eu de pé não conto e com frio não lembro.

Numa cidade grande, tão grande que nunca olhava para baixo, havia um bairro de latoeiros onde nada faltava. Havia panelas e regadores, candeias e funis, havia um encadernador que cosia livros que ninguém lia e um ferrador que cantava fado mal, tão mal que os pardais lhe mudavam de telhado. E havia um latoeiro, Manuel de seu nome, com três filhos. O mais velho tinha boa mão e má língua. O do meio tinha boa língua e mão nenhuma. E o mais novo, João, a quem chamavam o Ferrugem porque andava sempre de joelhos na terra e voltava com as mãos cor de prego velho, esse não tinha nada de bom que se visse, e por isso era dele que os outros se riam. Havia ainda a avó Rosa, que debulhava feijão à lareira, sentada na sua cadeira de castanho, e o feijão caía na tigela tic, tic, tic, como relógio que não tem pressa.

[1] Ora, num dia de novembro tão quieto que se ouvia o pó a assentar nas prateleiras, o latoeiro carregou a mula com toda a lata que tinha e desceu à feira de São Martinho, na cidade de baixo, que eram três dias de ida, de venda e de volta. Deixou a casa aos filhos e os filhos à avó, que é como quem diz que deixou o gato a guardar o gato.

[2] Antes de sair, já com o pé na estrada, voltou-se e disse: «Filhos, façam o que quiserem. Batam lata, comam o pão, andem à bulha, que é saudável. Mas atrás da parede caída do quintal ninguém cava. O que a terra guarda, guarda-o para alguém.» E a avó, da lareira, sem levantar os olhos do feijão, acrescentou: «Para alguém, e não para nós.»

[3] Os dois mais velhos foram logo para a taberna gastar o que não tinham. E o Ferrugem, que tinha nove anos e uma colher de estanho, foi direito à parede caída, que ali estava desde as grandes chuvas, com as pedras cobertas de musgo como velhos a dormir ao sol. Cavou uma manhã inteira. E reparai, que isto é que importa: debaixo da terra preta, deitada como num berço, estava uma lingueta de ferro, comprida como uma mão aberta, e morna. Morna, digo-vos eu, como pão que saiu agora do forno, como passarinho que se apanha a dormir. O menino segurou-a e sentiu-a quente contra a palma, e esteve assim muito tempo, de joelhos, com as mãos sujas e o coração aos saltos. Depois, que era filho de latoeiro e não sabia ter coisa sem lhe dar serventia, foi à porta dos fundos da oficina, que tinha o trinco partido desde sempre e que o pai escorava com um tijolo, e meteu-lhe a lingueta. Entrou como pé em sapato que não é seu mas serve. E a porta, que antes ficava escancarada, passou a ficar fechada. Mal fechada, mas fechada.

[4] Na primeira noite, a porta dos fundos abriu-se um dedo, sozinha. Pela fresta entrou um vento que descia do colo da montanha, um vento que passava como alguém que procura outra pessoa, e perguntou baixinho: «Quem é que aqui chora?» Ninguém respondeu, que todos dormiam, menos o Ferrugem, que dormia debaixo do banco da oficina e tinha os olhos abertos no escuro. Na segunda noite, a porta abriu-se dois dedos, e o vento entrou e perguntou com as mesmíssimas palavras: «Quem é que aqui chora?» E o menino calou-se. Na terceira noite, a porta abriu-se um palmo, e o vento entrou até ao meio da oficina, e as latas penduradas tilintaram todas, e perguntou pela terceira vez: «Quem é que aqui chora?»

[5] E dessa vez o Ferrugem respondeu, que três vezes é quanto aguenta uma pergunta sem resposta: «Aqui ninguém chora, senhor vento, que não nos morreu ninguém.» E o vento: «Quantos sois?» E o menino contou-os pelos dedos: «O pai, os três filhos, e a avó Rosa, que é a mais velha.» E o vento disse: «Fica dito.» E saiu pela fresta, e a porta voltou a um dedo, e um dedo ficou.

[7] Ao terceiro dia voltou o latoeiro, com a mula vazia e a bolsa cheia, e deu com a porta dos fundos. «Quem pôs aqui esta lingueta?» Os mais velhos encolheram os ombros: «Foi o vento.» E o Ferrugem não disse nada, nem nesse dia nem nos outros. O pai empurrou a porta, viu que não fechava bem, coçou a cabeça e disse: «Porta que não fecha é porta que respira.» E deixou-a ficar. E o menino, todas as noites, encostava a orelha à fresta, como quem escuta um bicho que dorme.

[8] Daqui é que veio a falta, e era uma falta de nada, que é a mais esquisita de todas as faltas. Primeiro, as portas dos fundos do bairro, uma a uma, deixaram de fechar bem: a do encadernador, a do ferrador, a da viúva das galinhas, todas encostadas, todas a respirar um dedo. Depois morreu o encadernador Simão, e a viúva, no velório, dobrou-lhe os aventais e cantarolou enquanto os dobrava. Depois morreu a mãe do ferrador, e o ferrador cantou-lhe fado à beira da cova, mal como sempre, e no fim riu-se e foi ferrar uma égua. E ninguém achou nada disto estranho, porque ninguém sentia a falta de ninguém, e quem não sente a falta não repara que ela falta. Andou o tempo, longe ou perto, devagar ou depressa, cinco anos, que eu não os contei, e um dia a avó Rosa ficou quieta na sua cadeira, com o feijão no colo e a tigela a meio. Enterraram-na numa manhã de sol. O ferrador cantou, tão mal que até o padre olhou para o céu. E o Ferrugem, que tinha catorze anos e o boné na mão, riu-se. Não foi riso de maldade: foi riso como água que salta de cano rebentado, que não se sabe donde vem nem como se tapa. Riu-se e não sabia porquê. E ninguém se voltou para ele, porque ninguém precisava. A cadeira de castanho ficou à lareira, e ninguém se sentou nela, e ninguém a tirou de lá.

[9] Passaram mais três anos, e numa noite do terceiro novembro o rapaz ouviu pela fresta da porta dos fundos uma coisa que nunca lá tinha ouvido. Lá longe, muito longe, por cima do colo, vinha um choro de mulher, e o choro dizia: «Rosa, ai Rosa, Rosa do latoeiro.» Ele foi acordar os irmãos. Disse o mais velho: «É uma cabra perdida.» Disse o do meio: «É a roldana do poço.» E disse o mais novo: «É a nossa avó, que alguém está a chorar.» Os dois riram-se dele, e o Ferrugem riu-se também, porque era só o que sabia fazer, mas o riso parou-lhe a meio, como carro de bois que encontra uma pedra.

[10] «Pois eu vou lá», disse ele. «Quem chora o que é meu há de mostrar-mo.» E os irmãos, a rir: «Vai, Ferrugem, e traz-nos uma lágrima numa lata, que nós soldamos-lhe a tampa.» E o pai, da cama, sem abrir os olhos: «Vai. Porta que respira também deixa sair.»

[11] Meteu no saco um pão, uma lata de água e a colher de estanho, que não se sai de casa sem a primeira ferramenta, e saiu pela porta dos fundos, que era por ali que o choro tinha entrado. Passou a soleira, e a noite estava fria e limpa.

[14] Já do lado de fora, voltou-se, e viu a lingueta na porta, a luzir no escuro como brasa que não queima. Os irmãos tinham vindo atrás dele para o ver partir e fazer troça. Disse o mais velho: «Isso é ferro bom, não se deixa ao vento», e foi buscar a tenaz, e puxou, e puxou, e a tenaz entortou-se como erva. Disse o do meio: «Com jeito sai», e foi buscar o escopro e o maço, e bateu, e bateu, e o escopro partiu-se em dois. Então o Ferrugem estendeu a mão nua, e a lingueta saiu-lhe para a palma como dente de leite, morna como no primeiro dia. E a porta dos fundos da oficina fechou-se atrás dele com uma palmada, a primeira vez em oito anos, e só essa.

[15] Pôs-se a caminho, e o caminho ensinou-se a si mesmo: quando ele ia bem, a lingueta aquecia-lhe no bolso; quando ia mal, arrefecia. Andou, andou, andou. Na primeira noite dormiu ao pé de uma fonte, entre pinheiros, e a lingueta estava quente. Na segunda noite apanhou-o o nevoeiro nas urzes, e ele perdeu o carreiro, e a lingueta ficou fria como chave de defunto, e ele voltou atrás até ela aquecer outra vez. Na terceira noite chegou ao colo, lá no alto, onde o mundo se divide em dois vales, e deitou-se exatamente na linha que os separa, com uma orelha num vale e a outra no outro. O vento passava por cima dele como alguém que procura outra pessoa, e não era a ele que procurava. Antes do amanhecer, no frio, ainda não se sabia de que lado ia nascer o sol. Nasceu do outro. E o rapaz desceu para lá.

O outro vale, ouvi-me bem, não era mais bonito nem mais feio do que o nosso. Tinha casas de lousa, cabras, um ribeiro, uma igreja sem sino. Mas em cada mesa havia mais cadeiras do que gente, e em cada cadeira a mais havia um nome entalhado no espaldar. O rapaz passava pelas janelas e lia: Simão Encadernador. Maria, mãe do ferrador. Os nomes do bairro dele, um por um, sentados à mesa de gente que nunca os vira. Nessas mesas o pão era sem sal. Deram-lhe um pedaço, que ninguém ali se espantou de o ver, como ninguém se espanta de chuva em novembro, e ele pediu sal, e uma mulher disse-lhe: «Sal, só à mesa de quem não guarda cadeira.» E viu também, à porta de uma casa, uma família inteira, do avô ao neto, a lixar o nome de uma cadeira, todos a cantar uma cantiga que ele não entendeu; e as raspas, juntaram-nas num lenço e deitaram-nas ao ribeiro, e a cadeira lisa deram-na ao filho mais pequeno, que se sentou nela muito sério. Por isso as crianças daquele vale se sentam todas em cadeiras com sombra de nomes, e quem lá for que repare.

[19] No fim da rua havia uma casa comprida, a casa do inventário, e a porta dos fundos dela estava aberta um dedo, e na ombreira havia um buraco vazio, do tamanho de uma lingueta. Lá dentro estava uma moça com tinta nos dedos e um livro grosso como um antebraço, que se chamava Leonor e era a arquivista do vale. Perguntou-lhe o nome e o nome da casa, folheou, molhou o dedo, folheou, e leu em voz alta, como quem reza o terço: «Rosa, mulher do latoeiro Manuel, avó de três netos, que debulhava feijão. Cadeira em casa de Benvinda Calado, ao fundo do caminho. Chorada por Benvinda Calado três anos, à mesa, com pão sem sal. E ainda não esquecida.» E ao ouvir aquilo o rapaz ficou sem fôlego, como quem sobe três colos numa só noite. Foi ao fundo do caminho. Benvinda Calado era uma mulher já grisalha, que nunca descera ao nosso vale nem conhecera latoeiro nenhum, e estava sentada defronte de uma cadeira de castanho, e no espaldar estava entalhado ROSA, e por baixo do nome, pequenino, um feijão. E Benvinda chorava. O rapaz não lhe disse quem era. Voltou à casa do inventário, tirou a lingueta do bolso, e foi direito à porta dos fundos. A arquivista levantou-se: «Não!» E depois, mais baixo: «Se fechas, o meu livro…» Mas não lhe agarrou o braço. A lingueta entrou no buraco como pé no seu próprio sapato, e a porta fechou-se. E de longe, por cima do colo, veio um ruído de muitas portas a fecharem-se ao mesmo tempo, como uma rua inteira que se deita. Nesse instante caiu ao rapaz no peito um peso do tamanho de uma pedra de afiar, e ficou lá, seco como forja apagada.

[20] Voltou pelo mesmo caminho, colo acima, com o peso no peito como um saco de pregos. Andou, andou, andou, e já não precisava de lingueta que lhe dissesse o caminho, que o caminho de casa até o burro sabe.

[21] E atrás dele, colo abaixo, veio o vento. Mas já não perguntava: carregava. Vinha pesado, devagar, como procissão sem santo, e alcançou-o na encosta e passou-lhe à frente, e desceu ao bairro dos latoeiros antes dele, e entrou por todas as portas dos fundos, uma a uma. Quando o Ferrugem chegou, o bairro inteiro chorava. A viúva do encadernador chorava sobre os aventais, oito anos atrasada. O ferrador chorava na forja e não conseguia cantar, e foi a única vez que o fado dele não fez mal a ninguém. Os dois irmãos choravam à mesa sem saber por quem. E atrás do vento, a pé, com o livro debaixo do braço, vinha a arquivista Leonor, que o seguira três dias pelas urzes e pelo nevoeiro.

[25] Em casa do latoeiro todos choravam, menos o mais novo. O peso estava-lhe no peito e não saía. A arquivista entrou, sentou-se ao lume sem pedir licença e disse: «Benvinda deixou de chorar a tua avó no dia em que a porta fechou. Na lua nova lixam-lhe o nome. Faz-lhe uma cadeira com as tuas mãos, antes disso, com o nome dela, e senta-te defronte.» A cadeira de castanho já ninguém sabia dela, que tinha ido para lenha num inverno de fartura. E a lua nova era dali a três noites.

[26] O rapaz era filho de latoeiro e só sabia de lata. Na primeira noite fez a cadeira, e as pernas saíram-lhe tortas, e ela caiu. Na segunda noite endireitou as pernas, e o assento amolgou-se ao primeiro peso. Na terceira noite fez uma cadeira de lata que se aguentava de pé, e pegou num prego e pôs-se a picar o nome no espaldar, letra a letra. Picou o R. Picou o O. No S quis lembrar-se do rosto da avó, e não se lembrou; tinham passado anos demais e o rosto tinha ido no vento. Lembrou-se só do feijão a cair na tigela, tic, tic, tic. E quando picou o A caiu-lhe a primeira lágrima em cima da lata, tão atrasada que já nem sabia de que cara era, e a lata tiniu como sino pequeno. E então chorou a avó Rosa três dias, sentado defronte da cadeira de lata. Só a avó, nem mais nem menos: o que era dele, e mais nada.

[28] No quarto dia a arquivista foi para o largo, abriu o livro em cima do chafariz e leu ao bairro inteiro o que lá estava. «Simão Encadernador, chorado por um pastor de nome Aires, sete anos, à mesa, com pão sem sal.» E a viúva tapou a cara. «Maria, mãe do ferrador, chorada por duas irmãs solteiras que não sabiam ler, cinco anos.» E o ferrador sentou-se no chão. E assim por diante, nome por nome, casa por casa, e cada família ficou a saber quem lhe tinha carregado o luto do outro lado do colo, e que a paz do bairro tinha sido paz emprestada. Os irmãos do Ferrugem, que se tinham rido dele oito anos, ouviram ler o nome da avó e o nome de Benvinda Calado, e não se riram mais. E o latoeiro foi à porta dos fundos da oficina e meteu o dedo no buraco onde estivera a lingueta, e ficou ali muito tempo. Mas reparai nisto: a cada nome que Leonor lia, a tinta saía-lhe da página, e quando ela fechou o livro o livro estava branco do princípio ao fim, e as mãos tremiam-lhe, que era isso mesmo que ela sempre temera.

[31] Longe ou perto, devagar ou depressa, a arquivista não voltou para o vale dela. Ficou no bairro dos latoeiros, onde não tinha cadeira de ninguém para chorar, e com o tempo deu-lhe uma saudade de uma cidade inteira de nomes que já não eram seus, e foi essa saudade que a fez ficar. Na primavera casou com o mais novo do latoeiro, que já ninguém chamava Ferrugem. Na boda, à mesa, havia uma cadeira de lata com o nome ROSA picado a prego, e mais uma cadeira de castanho, sem nome nenhum. E desde esse dia, no bairro dos latoeiros, põe-se em cada mesa uma cadeira a mais, sem nome, que ninguém sabe para quem é, e é para isso mesmo. A porta dos fundos da oficina voltou a ter o tijolo que sempre tivera, e fecha mal, como fecham todas as portas que são só portas.

E eu estive lá, comi do pão sem sal, e trouxe no bolso uma raspa de nome lixado, mas perdi-a a subir o colo. Vitória, vitória, acabou-se a história: entrou pela porta da frente e sai pela dos fundos. E vós, que me ouvis tão sossegados, vós que nunca perdestes ninguém, ide ver antes de deitar se a vossa porta fecha bem. E se não fechar, já sabeis de que lado fica o colo.

Было то или не было, а коли не было, так будет: сказка ни у времени, ни у попа дозволения не спрашивает. Что я вам хочу рассказать — / не на веру брать, / а на память прибрать; / а кто приберёт — / пусть покрепче крышку прижмёт. Садитесь же, подвигайтесь к огню: стоя я не сказываю, а на холоде не помню.

В большом городе, таком большом, что он никогда не глядел себе под ноги, была слобода жестянщиков, и ни в чём там не было недостачи. Были там кастрюли и лейки, светильники и воронки, был переплётчик, что сшивал книги, которых никто не читал, и коваль, что пел фаду скверно, так скверно, что воробьи от него перебирались на другую крышу. И был жестянщик, звали его Мануэл, и было у него три сына. Старший был на руку ловок, да на язык зол. Средний на язык ловок, а на руку никакой. А младший, Жуан, которого прозвали Ржавым, потому что он вечно ползал на коленях по земле и возвращался с руками цвета старого гвоздя, — у этого ничего хорошего на виду не было, оттого над ним-то другие и смеялись. Была ещё бабушка Роза, что лущила фасоль у очага, сидя на своём каштановом стуле, и фасоль падала в миску — тик, тик, тик, — как часы, которым спешить некуда.

[1] Вот как-то в ноябре, в день такой тихий, что слышно было, как пыль ложится на полки, жестянщик навьючил на мула всю жесть, какая у него была, и спустился на ярмарку святого Мартина, в нижний город, — три дня: туда, поторговать и обратно. Дом оставил на сыновей, а сыновей на бабушку, — всё равно что кота оставить стеречь кота.

[2] Перед уходом, уже одной ногой на дороге, он обернулся и сказал: «Сыновья, делайте что хотите. Колотите жесть, ешьте хлеб, деритесь на здоровье. Но за обвалившейся стеной во дворе никому не копать. Что земля хранит, то она для кого-то хранит». А бабушка от очага, не поднимая глаз от фасоли, прибавила: «Для кого-то, да не для нас».

[3] Двое старших тут же отправились в кабак проматывать то, чего у них не было. А Ржавый, которому было девять лет и у которого была оловянная ложка, пошёл прямиком к обвалившейся стене — она лежала так со времён больших дождей, и камни её поросли мхом, точно старики, что спят на солнышке. Копал он целое утро. И примечайте, вот что тут главное: под чёрной землёй, уложенный как в колыбели, лежал железный язычок от замка, длиной в раскрытую ладонь, и тёплый. Тёплый, говорю я вам, как хлеб, только что из печи, как птенчик, которого застали спящим. Мальчик взял его и почувствовал, как он греет ладонь, и долго так стоял на коленях, с грязными руками, и сердце у него прыгало. Потом, будучи сыном жестянщика и не умея держать вещь без дела, он пошёл к задней двери мастерской — защёлка на ней была сломана испокон веку, и отец подпирал дверь кирпичом, — и вставил в неё язычок. Вошёл тот, как нога в башмак, что не твой, да впору. И дверь, что прежде стояла нараспашку, стала закрываться. Худо, но закрываться.

[4] В первую ночь задняя дверь сама собой приоткрылась на палец. В щель вошёл ветер, что спускался с перевала, ветер, который шёл, как тот, кто ищет кого-то другого, и спросил тихонько: «Кто здесь плачет?» Никто не ответил: все спали, кроме Ржавого, который спал под верстаком с открытыми в темноте глазами. Во вторую ночь дверь приоткрылась на два пальца, и ветер вошёл и спросил теми же самыми словами: «Кто здесь плачет?» А мальчик промолчал. В третью ночь дверь приоткрылась на пядь, и ветер вошёл до середины мастерской, и все развешанные жестянки зазвенели, и он спросил в третий раз: «Кто здесь плачет?»

[5] И на этот раз Ржавый ответил, потому что три раза — это сколько вопрос может стерпеть без ответа: «Никто здесь не плачет, сударь ветер, у нас никто не умирал». А ветер: «Сколько вас?» И мальчик пересчитал по пальцам: «Отец, три сына и бабушка Роза, она старше всех». И ветер сказал: «Быть по сему». И вышел в щель, и дверь вернулась на палец, и на палец осталась.

[7] На третий день вернулся жестянщик — мул пустой, кошель полный — и наткнулся на заднюю дверь. «Кто сюда этот язычок вставил?» Старшие пожали плечами: «Ветер». А Ржавый ничего не сказал — ни в тот день, ни потом. Отец толкнул дверь, увидел, что закрывается она плохо, почесал в затылке и сказал: «Дверь, что не закрывается, — это дверь, что дышит». И оставил как есть. А мальчик каждую ночь прикладывал ухо к щели, как слушают спящего зверька.

[8] Вот отсюда и пошла недостача, и была то недостача ничего, а это из всех недостач самая чудная. Сперва задние двери в слободе, одна за другой, перестали плотно закрываться: у переплётчика, у коваля, у вдовы, что держала кур, — все притворены, все дышат на палец. Потом умер переплётчик Симан, и вдова у гроба сложила его фартуки и, складывая, напевала. Потом умерла мать коваля, и коваль спел ей фаду над могилой, скверно, как всегда, а под конец рассмеялся и пошёл ковать кобылу. И никто ничего странного в этом не нашёл, потому что никому никого не недоставало, а кто недостачи не чует, тот и не примечает, что чего-то недостаёт. Шло время, далеко ли, близко ли, медленно ли, быстро ли, — лет пять, я их не считал, — и однажды бабушка Роза затихла на своём стуле, с фасолью в подоле и миской, налущенной до половины. Похоронили её солнечным утром. Коваль пел, да так скверно, что даже поп поднял глаза к небу. А Ржавый, которому было четырнадцать и который стоял с картузом в руке, рассмеялся. Не со зла он смеялся: смех этот был как вода, что бьёт из лопнувшей трубы, — не знаешь, откуда берётся и чем его заткнуть. Смеялся он и сам не знал отчего. И никто на него не обернулся, потому что никому не было нужды. Каштановый стул остался у очага, и никто на него не садился, и никто его не убирал.

[9] Прошло ещё три года, и в одну ночь третьего ноября парень услышал в щель задней двери то, чего никогда там не слыхал. Далеко-далеко, за перевалом, плакала женщина, и плач приговаривал: «Роза, ах Роза, Роза жестянщикова». Он пошёл будить братьев. Старший сказал: «Коза заблудилась». Средний сказал: «Колодезный блок скрипит». А младший сказал: «Это кто-то нашу бабушку оплакивает». Братья подняли его на смех, и Ржавый засмеялся тоже, потому что больше ничего не умел, но смех оборвался у него на полдороге, как воловья телега, что наехала на камень.

[10] «А я пойду туда, — сказал он. — Кто плачет по моему, тот мне его и покажет». А братья со смехом: «Ступай, Ржавый, принеси нам слезу в жестянке, а мы ей крышку запаяем». А отец с постели, не открывая глаз: «Ступай. Дверь, что дышит, и выпускает тоже».

[11] Положил он в мешок хлеб, жестянку воды и оловянную ложку — из дому без первого своего инструмента не уходят — и вышел задней дверью, потому что плач вошёл как раз оттуда. Переступил порог, а ночь была холодная и ясная.

[14] Уже снаружи он обернулся и увидел язычок в двери: тот светился в темноте, как уголь, что не жжётся. Братья пошли за ним — посмотреть, как он уходит, и посмеяться. Старший сказал: «Железо доброе, такое ветру не оставляют», — сходил за клещами и тянул, тянул, а клещи согнулись, как трава. Средний сказал: «Со сноровкой выйдет», — сходил за зубилом и молотком и бил, бил, а зубило раскололось надвое. Тогда Ржавый протянул голую руку, и язычок сам выпал ему в ладонь, как молочный зуб, тёплый, как в первый день. И задняя дверь мастерской захлопнулась за ним, точно ладонью хлопнули, — впервые за восемь лет, и только в тот раз.

[15] Пустился он в путь, и дорога сама себя подсказывала: когда шёл он верно, язычок грелся у него в кармане, когда неверно — стыл. Шёл он, шёл, шёл. В первую ночь спал у родника, среди сосен, и язычок был тёплый. Во вторую ночь застиг его туман в вереске, и он сбился с тропы, и язычок стал холодный, как ключ покойника, и он воротился назад, пока тот снова не согрелся. В третью ночь дошёл он до перевала, на самую верхотуру, где мир делится на две долины, и лёг ровно на черту между ними, одним ухом в одну долину, другим в другую. Ветер шёл над ним, как тот, кто ищет кого-то другого, и искал не его. Перед рассветом, на холоде, ещё нельзя было знать, с какой стороны взойдёт солнце. Взошло оно с той. И парень спустился туда.

Та, другая долина, — слушайте хорошенько, — была не краше и не хуже нашей. Дома под сланцем, козы, ручей, церковь без колокола. Только за каждым столом стульев было больше, чем людей, и на спинке каждого лишнего стула было вырезано имя. Парень шёл мимо окон и читал: Симан Переплётчик. Мария, мать коваля. Имена из его слободы, одно за другим, сидели за столами у людей, которые их в глаза не видали. За этими столами хлеб был без соли. Дали и ему кусок — никто там не удивился, что он пришёл, как не удивляются дождю в ноябре, — и он попросил соли, а одна женщина ему сказала: «Соль — только за столом у того, кто стула не держит». Видел он и то, как у дверей одного дома целая семья, от деда до внука, стирала шкуркой имя со стула и все пели песню, которой он не понял; а стружку собрали в платок и бросили в ручей, а гладкий стул отдали младшему сынишке, и тот сел на него очень серьёзно. Потому-то дети в той долине все сидят на стульях с тенью имён, и кто туда попадёт, пусть приглядится.

[19] В конце улицы стоял длинный дом, дом описи, и задняя дверь его была приоткрыта на палец, а в косяке зияла пустая дыра — как раз под язычок. Внутри сидела девушка с чернилами на пальцах и книгой толщиной в руку, звали её Леонор, и была она архивариусом долины. Спросила она, как его зовут и как зовётся его дом, полистала, послюнила палец, полистала и прочла вслух, как читают молитвы по чёткам: «Роза, жена жестянщика Мануэла, бабка трёх внуков, лущила фасоль. Стул в доме Бенвинды Каладу, в конце дороги. Оплакана Бенвиндой Каладу три года, за столом, с хлебом без соли. И ещё не забыта». И, услышав это, парень задохнулся, будто за одну ночь три перевала одолел. Пошёл он в конец дороги. Бенвинда Каладу была женщина уже седая, она никогда не спускалась в нашу долину и ни одного жестянщика не знала, а сидела она напротив каштанового стула, и на спинке было вырезано РОЗА, а под именем, маленькая, фасолина. И Бенвинда плакала. Парень не сказал ей, кто он. Вернулся в дом описи, вынул из кармана язычок и пошёл прямо к задней двери. Архивариус вскочила: «Нет!» А потом тише: «Если закроешь, моя книга…» Но за руку его не схватила. Язычок вошёл в дыру, как нога в свой башмак, и дверь закрылась. И издалека, из-за перевала, донёсся шум — множество дверей закрылось разом, будто целая улица улеглась спать. В тот же миг на грудь парню лёг груз величиной с точильный камень и остался там, сухой, как погасший горн.

[20] Пошёл он назад той же дорогой, вверх на перевал, с грузом на груди, как с мешком гвоздей. Шёл он, шёл, шёл, и уже не нужен был ему язычок, чтобы дорогу показывать: дорогу домой и осёл знает.

[21] А за ним, вниз с перевала, шёл ветер. Только он уже не спрашивал — он нёс. Шёл тяжело, медленно, как крестный ход без святого, и нагнал его на склоне, и обогнал, и спустился в слободу жестянщиков раньше него, и вошёл во все задние двери, одну за другой. Когда Ржавый пришёл, плакала вся слобода. Вдова переплётчика плакала над фартуками, на восемь лет опоздав. Коваль плакал в кузне и петь не мог, и это был единственный раз, когда его фаду никому не навредило. Оба брата плакали за столом, сами не зная по ком. А за ветром, пешком, с книгой под мышкой, шла архивариус Леонор — три дня она шла за ним по вереску и туману.

[25] В доме жестянщика плакали все, кроме младшего. Груз лежал у него на груди и не уходил. Архивариус вошла, без спросу села к огню и сказала: «Бенвинда перестала плакать по твоей бабушке в тот день, как закрылась дверь. В новолуние ей сотрут имя. До того сделай ей стул своими руками, с её именем, и сядь напротив». Каштанового стула уже и след простыл: ушёл на дрова в одну сытую зиму. А новолуние было через три ночи.

[26] Парень был сын жестянщика и знал одну жесть. В первую ночь он сделал стул, и ножки вышли кривые, и стул упал. Во вторую ночь он выправил ножки, а сиденье промялось от первой же тяжести. В третью ночь он сделал жестяной стул, который стоял прочно, взял гвоздь и стал выбивать имя на спинке, букву за буквой. Выбил Р. Выбил О. На З хотел вспомнить бабушкино лицо — и не вспомнил: слишком много прошло лет, и лицо унёс ветер. Вспомнил только, как фасоль падает в миску, тик, тик, тик. И когда он выбил А, упала на жесть первая слеза, такая запоздалая, что и сама не знала, с чьего она лица, и жесть звякнула, как колокольчик. И тогда он три дня оплакивал бабушку Розу, сидя напротив жестяного стула. Одну бабушку, ни больше ни меньше: что было его, и больше ничего.

[28] На четвёртый день архивариус вышла на площадь, раскрыла книгу на краю фонтана и прочла всей слободе, что там было. «Симан Переплётчик, оплакан пастухом по имени Айреш, семь лет, за столом, с хлебом без соли». И вдова закрыла лицо. «Мария, мать коваля, оплакана двумя незамужними сёстрами, что грамоте не знали, пять лет». И коваль сел на землю. И так дальше, имя за именем, дом за домом, и каждая семья узнала, кто нёс за неё траур по ту сторону перевала и что мир в слободе был миром взаймы. Братья Ржавого, что смеялись над ним восемь лет, услышали имя бабушки и имя Бенвинды Каладу и больше не смеялись. А жестянщик пошёл к задней двери мастерской, сунул палец в дыру, где был язычок, и долго так стоял. Но приметьте вот что: с каждым именем, что читала Леонор, чернила уходили со страницы, и когда она закрыла книгу, книга была белая от начала до конца, и руки у неё дрожали, потому что этого-то она всегда и боялась.

[31] Далеко ли, близко ли, медленно ли, быстро ли, а в свою долину архивариус не вернулась. Осталась она в слободе жестянщиков, где не было у неё ничьего стула, чтобы над ним плакать, и со временем взяла её тоска по целому городу имён, которые были уже не её, и эта-то тоска её и удержала. Весной вышла она за младшего сына жестянщика, которого уже никто не звал Ржавым. На свадьбе за столом стоял жестяной стул с именем РОЗА, выбитым гвоздём, и ещё каштановый стул, без всякого имени. И с того дня в слободе жестянщиков за каждым столом ставят лишний стул, без имени, и никто не знает, для кого он, — для того-то он и стоит. Задняя дверь мастерской снова подпёрта кирпичом, как было всегда, и закрывается плохо, как закрываются все двери, что просто двери.

И я там был, хлеб без соли ел и нёс в кармане стружку стёртого имени, да обронил, пока на перевал поднимался. Вот и сказке конец, а кто слушал — молодец: вошла она в переднюю дверь, а выходит задней. А вы, что слушаете меня так смирно, вы, что никого никогда не теряли, подите перед сном проверьте, плотно ли закрывается ваша дверь. А не закрывается — так вы уж знаете, в какой стороне перевал.

Замысел

Как работа рождалась

Манифест замысла

Прежде чем писать, творец отвечает себе, что и зачем он делает.

Допрос внутреннего критика

Критик читает замысел и решает: принять или переписать. Замысел переписывается, пока критик не примет его или не кончатся раунды.

Раунд 1 · не доведена

Замысел в этом раунде

Quero dizer que a nossa abundância é a falta de alguém, e que encontrar não é sorte mas dívida. O conto maravilhoso diz que, quando falta alguma coisa, é preciso partir; eu viro-o do avesso: num bairro de latoeiros onde nada falta e as portas estão todas abertas, o filho mais novo desenterra atrás de uma parede caída uma coisa do outro reino, e é a plenitude, não a carência, que o obriga a pôr-se a caminho. Do outro lado do colo da montanha o nosso mundo é que é o reino longínquo, e ali o rapaz não é o herói mas o ladrão de um conto alheio, aquele que os avós usam para meter medo às crianças. O doador que o recebe é um arquivista desse vale, que guarda o inventário de tudo o que lhes foi tirado. A lei do outro reino é simples e terrível: só se devolve um achado entregando aquilo que ele nos deu. A história cresce a partir de três coisas minhas: a porta dos fundos das oficinas, uma pasta de arquivo que ninguém pediu e a linha do colo onde durmo entre dois vales.

Я хочу сказать, что наше изобилие — это чья-то нехватка и что найти — не удача, а долг. Волшебная сказка говорит: когда чего-то недостаёт, надо пускаться в путь; я выворачиваю её наизнанку: в квартале жестянщиков, где всего вдоволь и все двери нараспашку, младший сын откапывает за обрушенной стеной вещь из иного царства, и в дорогу его гонит полнота, а не нехватка. По ту сторону горного перевала тридевятым царством оказывается наш мир, и там парень не герой, а вор из чужой сказки — тот, которым старики пугают детей. Даритель, что его принимает, — архивист этой долины, хранитель описи всего, что у них отняли. Закон иного царства прост и страшен: находку можно вернуть, только отдав то, что она тебе дала. История вырастает из трёх моих вещей: чёрного хода мастерских, архивной папки, которую никто не запрашивал, и линии перевала, где я сплю между двух долин.

Вывод

O núcleo é vivo e tem necessidade real: o segredo dos nove anos, a pasta que ninguém pediu, o colo entre dois vales. A inversão do motor (a plenitude em vez da carência) muda a pergunta do conto maravilhoso, e não só a resposta. A supertarefa, que o leitor pergunte a quem falta aquilo que tem nas mãos, serve a quase todas as partes. Mas ainda não há o instante em que o espírito fica suspenso (Longino, Burke, Kant). O que existe é uma tese muito bem armada. O objeto achado é uma ausência, e a lei, 'entregar aquilo que ele nos deu', não diz o que é esse dom. Sem isso o preço do fim fica abstrato e o 'terrível' é só declarado. Há também três lugares-comuns por trás da frescura: o herói que descobre ser o monstro do conto alheio (o ponto de vista do gigante ou do lobo), a sorte de uns como desgraça de outros e a justiça que vence contra o herói. As respostas explicam muito sobre o que o conto faz e pouco sobre o que acontece. 'Talvez devolva' enfraquece o efeito prometido. A lista de operadores soa a cumprimento de tarefa, e Koestler aparece como rótulo mais do que como choque vivido. Ainda falta a prova do regresso: se o conto mudou depois de ser guardado, ou se continua a ilustrar uma ideia da primeira noite. Peço reescrita do centro, não abandono.

Что сохранить

A plenitude, e não a carência, como o que obriga a partir. O reino longínquo que é o nosso mundo. O arquivista como doador, que dá um inventário em vez de um objeto mágico. A lei de que só se devolve um achado entregando o que ele nos deu. O achado que é bom e por isso terrível, sem vilão nem maldição. A porta dos fundos que nunca fecha bem. A pasta de arquivo e o segredo dos nove anos como motor escondido.

Полнота, а не недостача — вот что гонит в путь. Тридевятое царство, которое и есть наш мир. Архивист в роли дарителя: вместо волшебного средства он вручает опись. Закон: находку можно вернуть, лишь отдав то, что она нам дала. Находка добрая и потому страшная — без вредителя и без проклятия. Задняя дверь, которая никогда толком не закрывается. Архивная папка и тайна девяти лет как скрытая пружина.

Вопросы автору

Qual é o instante exato do conto em que o leitor perde o fôlego? Dá-me a cena (o rapaz a ler o nome do seu bairro no inventário? a pasta que se abre na página dele?), não a ideia.В какой именно момент рассказа у читателя перехватывает дыхание? Дай мне сцену (парень читает в описи название своего квартала? папка открывается на его странице?), а не идею.
O que é, materialmente, o achado atrás da parede caída? Mesmo que nunca o nomeies no texto, tu tens de saber o que é: o que ele deu ao bairro, o que o outro vale perdeu.Что это, вещественно, за находка за обрушившейся стеной? Пусть ты ни разу не назовёшь её в тексте, сам ты должен знать, что это: что она дала кварталу, что потеряла другая долина.
Se só se devolve entregando aquilo que o achado nos deu, o que entrega o rapaz? Tem de ser algo que o leitor sinta como perda sua. Por que tem de ser ele, o mais novo, e não outro?Если вернуть можно, лишь отдав то, что дала нам находка, — что отдаёт юноша? Это должно быть что-то, что читатель ощутит как свою собственную утрату. Почему это должен быть именно он, младший, а не кто-то другой?
Que leis próprias tem o outro vale que não sirvam só a tese (o que comem, o que temem, como contam o ladrão aos filhos)? Qual é o conto que os avós lá usam, e que frase dele soa ao ouvido?Какие собственные законы есть у той, другой долины — такие, что служат не одному только замыслу (что там едят, чего боятся, как рассказывают детям о воре)? Какую сказку рассказывают там старики и какая фраза из неё остаётся в ухе?
O que torna este arquivista diferente de todos os arquivistas da literatura? Qual é o seu gesto, a sua voz, o seu medo?Чем этот архивариус отличается от всех архивариусов в литературе? Какой у него жест, какой голос, какой страх?
Voltaste ao conto depois de deixá-lo repousar? O que mudou na primeira noite, depois dela? Se a ideia saiu inteira, desconfia.Ты вернулся к рассказу, дав ему отлежаться? Что изменилось после первой ночи? Если замысел вышел целым с первого раза — не доверяй ему.
Para quem escreves, concretamente: que leitor guarda o que não é seu? O que fará ele de diferente na manhã seguinte, sem remorso abstrato?Для кого ты пишешь — конкретно: какой читатель хранит то, что ему не принадлежит? Что он сделает иначе на следующее утро, без отвлечённых угрызений совести?
Como evitas que o teu segredo dos nove anos pese mais do que o menino? Que pormenor do achado é só do rapaz e não teu?Как сделать, чтобы твоя собственная тайна, та, что с девяти лет, не перевесила мальчика? Какая подробность находки принадлежит только мальчику, а не тебе?

Слабые ответы

O objeto achado: a resposta decide não o revelar, mas nunca diz o que ele faz de concreto ao bairro, e por isso a dívida fica abstrata.Найденный предмет: ответ решает его не раскрывать, но так и не говорит, что именно он делает с кварталом, и потому долг остаётся отвлечённым.
'O que ele nos deu' na lei do outro reino: é a frase que sustenta o conto e fica sem corpo.«То, что она нам дала» в законе иного царства: на этой фразе держится сказка, а плоти у неё нет.
how_it_changes_a_heart: 'talvez devolva alguma coisa' é um desejo do autor, não um efeito construído na obra.how_it_changes_a_heart: «может быть, что-то вернёт» — это желание автора, а не действие, которого добивается само произведение.
why_admired: promete que o herói descobre ser o lobo e que a justiça custa o que ele mais amava, mas sem imagem; é um resumo de efeito, não o efeito.why_admired: обещает, что герой узнаёт в волке себя и что справедливость стоит ему самого дорогого, — но без образа; это пересказ эффекта, а не сам эффект.
risks: os cinco riscos são sensatos, mas todos genéricos (sermão, mistério, final, alegoria, o eu). Nenhum diz como a obra se defende deles.risks: все пять рисков здравые, но общие (проповедь, загадка, финал, аллегория, «я»). Ни один не говорит, как текст от них защищается.
emotions: é uma lista de sentimentos desejados, não de momentos em que aparecem.emotions: это перечень желаемых чувств, а не моментов, в которых они возникают.
freshness e operators_used: a frescura é afirmada por esquema (inverter motor, trocar ponto de vista) e não por um achado de imagem ou de cena.freshness и operators_used: новизна заявлена схемой (перевернуть движущую силу, сменить точку зрения), а не найденным образом или сценой.

Найденные штампы

O herói que descobre ser o monstro na história dos outros (variação do ponto de vista do gigante, do lobo, do dragão).Герой, который узнаёт, что в чужой истории чудовище — он сам (вариации взгляда великана, волка, дракона).
A sorte de um lado é a desgraça do outro, com a riqueza que esconde uma dívida antiga.Удача одних оборачивается бедой для других, а за богатством прячется давний долг.
O tesouro que traz consequências, ainda que se negue a maldição: a ideia de que a prosperidade é herdada de um roubo é muito conhecida.Сокровище, за которое приходится расплачиваться, даже если проклятие отрицают: мысль о том, что благополучие досталось в наследство от кражи, хорошо известна.
O arquivista como guardião da memória e da culpa, figura muito frequente na ficção sobre dívidas históricas.Архивариус как хранитель памяти и вины — фигура, частая в прозе об исторических долгах.
A justiça que triunfa contra o herói, o 'final que custa o que mais amava'.Справедливость, торжествующая над героем; «финал, который стоит ему самого любимого».
'A paz grave e cara no fim, como o frio antes da aurora': imagem de fecho previsível.«Тяжкий, дорого доставшийся покой в конце, как холод перед рассветом»: предсказуемый образ для концовки.

Раунд 2 · принята

Замысел в этом раунде

Quero dizer que há uma paz que não é nossa: alguém, noutro lugar, chora por nós os mortos que não chorámos, e encontrar é ficar a dever esse choro. Inverto o conto maravilhoso: num bairro de latoeiros onde nada falta, o filho mais novo, aos nove anos, tira de trás de uma parede caída uma lingueta de ferro, morna ao toque, e encaixa-a na porta dos fundos da oficina do pai. Desde esse dia as portas dos fundos do bairro nunca fecham bem e ninguém ali sente a falta de quem morre: o luto sai pela fresta, sobe o colo e desce ao outro vale, onde gente que nunca nos conheceu guarda uma cadeira à mesa por cada morto nosso. A plenitude que o obriga a partir é a dele: ri-se no enterro da avó e não sabe porquê. A lei do outro reino é a do conto antigo: a lingueta só volta à sua porta na mão que a tirou, e quem a devolve recebe de uma vez tudo o que deixou de chorar.

Я хочу сказать, что есть покой, который нам не принадлежит: кто-то в другом месте оплакивает за нас мёртвых, которых мы не оплакали, и найти — значит остаться в долгу за этот плач. Я выворачиваю волшебную сказку наизнанку: в квартале жестянщиков, где всего вдоволь, младший сын девяти лет вытаскивает из-за обвалившейся стены железный язычок замка, тёплый на ощупь, и вставляет его в заднюю дверь отцовской мастерской. С того дня задние двери в квартале никогда толком не закрываются, и никто там не тоскует по умершим: скорбь уходит в щель, поднимается на перевал и спускается в соседнюю долину, где люди, никогда нас не знавшие, держат за столом по стулу для каждого нашего покойника. Полнота, которая гонит его из дому, — его собственная: он смеётся на похоронах бабушки и сам не знает почему. Закон иного царства — закон старой сказки: язычок вернётся к своей двери только в той руке, что его вынула, и тот, кто его вернёт, получит разом всё, чего не доплакал.

Вывод

Os requisitos anteriores foram cumpridos, e não apenas respondidos. O achado deixou de ser ausência: é uma lingueta de ferro morna, que retém o luto e o deixa sair pela fresta. A dívida tem corpo, porque o luto atrasado chega ao bairro e a avó que o rapaz não chorou tem nome. O instante em que o fôlego pára agora é uma cena (o nome da avó recitado ao lado do nome da mulher que a chora há três anos), e já não é uma tese. A inversão da lei também é um achado. Em vez de entregar o que o achado deu, quem devolve recebe tudo o que deixou de chorar, e a justiça do conto não castiga, devolve a dor que pertence ao herói. O outro vale tem leis que não servem só à tese: as cadeiras com nomes entalhados, o pão sem sal, a cerimónia de lixar o nome de uma cadeira quando um forasteiro é esquecido, o conto dos avós ('Fecha a porta, senão o rapaz dos latoeiros...'). A arquivista analfabeta, que recita os nossos mortos com a pronúncia errada, e o seu medo de ficar vazia rompem com o arquivista-guardião da memória. A incubação deixou marca verdadeira: a ideia mudou de fundo, de fartura para ausência de dor. A necessidade é sentida (a paz sem feridas que desconfia de si) e o segredo pessoal fica fora do conto. O monstro do conto alheio continua a ser um molde conhecido, mas o Rapaz da Porta Encostada, ouvido da boca de uma criança antes de ele saber que fala dele, dá-lhe uma cena própria. Aceito. Os pontos abaixo são para a escrita, não motivo para nova rodada de planeamento: a prova está agora na página, e não nas respostas.

Что сохранить

A lingueta morna que retém o luto e a porta dos fundos que nunca fecha bem. A plenitude como ausência de dor. O outro vale das cadeiras vazias com nomes entalhados. A arquivista analfabeta que recita os nossos mortos com a pronúncia errada e teme ficar vazia. O Rapaz da Porta Encostada ouvido da boca de uma criança. O rapaz que ri no enterro da avó. A lei invertida: quem devolve recebe de uma vez o que deixou de chorar. O nome da avó dito ao lado do nome de quem a chorou três anos.

Тёплый язычок защёлки, который удерживает горе, и чёрный ход, который никогда толком не закрывается. Полнота как отсутствие боли. Другая долина: пустые стулья с вырезанными на них именами. Неграмотная архивистка, которая наизусть перечисляет наших мёртвых, коверкая имена, и боится опустеть. Мальчик-за-Прикрытой-Дверью, услышанный из уст ребёнка. Мальчик, который смеётся на похоронах бабушки. Закон наоборот: кто отдаёт, получает разом всё, что не выплакал. Имя бабушки, произнесённое рядом с именем того, кто оплакивал её три года.

Вопросы автору

Como fica a cronologia? A lingueta é encaixada aos nove anos. A avó morre depois, e o rapaz ri-se. A mulher chora-a há três anos quando ele chega ao outro vale. O 'pela primeira vez em nove anos' do fim pressupõe que idade ele tem ao partir? Decide-o e deixa a conta limpa.Что с хронологией? Язычок вставляют в девять лет. Потом умирает бабушка, и мальчик смеётся. Женщина оплакивает её уже три года, когда он приходит в другую долину. Сколько же ему лет при уходе, если в конце стоит «впервые за девять лет»? Реши это, и пусть счёт сходится без остатка.
Se a arquivista não sabe ler, como é que o rapaz 'lê no inventário' o nome da avó? O instante central deve ser ouvido (a pronúncia errada da avó) ou lido nos entalhes? Qual dá o choque maior?Если архивариус не умеет читать, как мальчик «читает в описи» бабушкино имя? Должен ли главный момент быть услышан (бабушкино неверное произношение) или прочитан по зарубкам? Что ударит сильнее?
O que fica de fora do final? Escreve a última página sem o estalo coletivo e vê se a dor nova do rapaz, a primeira lágrima tão atrasada que já nem sabe o rosto dela, aguenta sozinha.Что выкинуть из финала? Напиши последнюю страницу без общего надлома и посмотри, выдержит ли одна, сама по себе, новая боль мальчика — первая слеза, запоздавшая настолько, что уже и лица её не помнит.
O que acontece à arquivista quando as cadeiras ficam sem nome? A devolução fere-a, mas ela deve ter uma ação própria nessa cena (calar-se, mentir, esconder um nome?), e não só um medo declarado.Что происходит с архивисткой, когда стулья остаются без имён? Возврат её ранит, но в этой сцене у неё должно быть своё действие (промолчать, солгать, спрятать чьё-то имя?), а не один только заявленный страх.
Que frase do conto dos avós do outro vale vais deixar de fora, para que o 'Rapaz da Porta Encostada' não seja usado em excesso e conserve o seu arrepio?Какую фразу из сказки дедов с той, другой долины ты выкинешь, чтобы «Мальчика Притворённой Двери» не заездили и он не растерял своей жути?
O fado do ferrador é a música certa deste mundo ou um empréstimo teu? Que canto, sem nome de género, serviria o conto e não só o seu autor?Фаду коваля — это подлинная музыка этого мира или твоё заимствование? Какая песня, без названия жанра, послужила бы рассказу, а не только его автору?

Слабые ответы

how_it_changes_a_heart: afirma que o leitor 'reconhece o estalo' e 'saberá de que pessoa se trata'. É efeito declarado, e não construído. O estalo final tem de funcionar sem a promessa de que o leitor se vai lembrar de alguém.how_it_changes_a_heart: утверждается, что читатель «узнаёт этот щелчок» и «поймёт, о ком речь». Это эффект заявленный, а не выстроенный. Финальный щелчок должен срабатывать без обещания, что читатель кого-то вспомнит.
timeless_or_of_the_world: a referência a um mundo que paga a outros para cuidar dos moribundos é genérica e 'em surdina'. Convém não a ancorar no texto, nem como moral nem como alusão.timeless_or_of_the_world: отсылка к миру, который платит другим, чтобы те ухаживали за умирающими, — общая и звучит «под сурдинку». Лучше не закреплять её в тексте ни как мораль, ни как намёк.
operators_used: voltou a ser uma lista de rótulos (Koestler, Chklóvski, Stanislávski, Tolstói). A frase de Tolstói, 'a desconfiança da minha própria brandura', é a única que soa a experiência vivida.operators_used: снова превратилось в список ярлыков (Кёстлер, Шкловский, Станиславский, Толстой). Только толстовская фраза, «недоверие к собственной мягкости», звучит как пережитое.
emotions: continua a ser uma lista de cenas-pretexto. Falta decidir em que ordem acontecem e onde o texto se cala em vez de nomeá-las.emotions: по-прежнему перечень сцен-предлогов. Не решено, в каком порядке они идут и где текст о них молчит, вместо того чтобы их называть.
why_admired: 'exatidão da lei' e 'imagem nova' são elogios em causa própria. Só a arquivista e a porta que não chega a fechar têm peso de imagem.why_admired: «точность закона» и «новый образ» — это похвала самим себе. Весом образа обладают только архивистка и дверь, которая так и не закрывается.
risks: a defesa contra o sermão ('ninguém explica a lei') é boa. A defesa contra o final punitivo ou brando ('o rapaz recebe só o luto que lhe pertence') é de intenção e ainda não de cena.риски: защита от проповеди («никто не объясняет закон») хороша. Защита от карающего или примирительного финала («парню достаётся лишь та скорбь, что принадлежит ему») пока существует как намерение, а не как сцена.

Найденные штампы

O herói que descobre ser o monstro do conto alheio. Está atenuado pelo Rapaz da Porta Encostada, mas persiste como esquema.Герой, который обнаруживает, что в чужой сказке чудовище — он сам. Парень у Притворённой Двери это смягчает, но как схема оно никуда не делось.
A dor como o que nos torna humanos ('essa dor é também o que o torna humano entre os seus'). É lição conhecida, e se for dita no texto vira sermão.Боль как то, что делает нас людьми («эта боль — ещё и то, что делает его человеком среди своих»). Урок известный, и если произнести его в тексте, он обернётся проповедью.
A figura do arquivista, ainda que desfeita na arquivista analfabeta. A voz dela tem de ser inconfundível, porque o ofício já é muito usado.Фигура архивариуса, пусть и вывернутая наизнанку: архивариус — неграмотная женщина. Её голос должен быть ни с чем не спутать, потому что сама профессия давно заезжена.
O fecho coletivo, em que todas as portas fecham ao mesmo tempo com um estalo e o fado soa certo, é imagem de redenção algo previsível.Общий финал, где все двери разом защёлкиваются и фаду звучит как надо, — образ искупления несколько предсказуемый.
O fado, como cor local portuguesa, pode romper o tom de conto antigo e arrastar um clichê de saudade e luto.Фаду как португальский местный колорит может сбить интонацию старинной сказки и потянуть за собой клише о saudade [тоске по утраченному] и трауре.

Выбор школы: Волшебная сказка

Черновик 1: A Lingueta MornaТёплый язычок

O rascunho fala a língua da escola, não apenas a usa por cima. Tem zachin e concluiso rimados. O narrador dirige-se a quem ouve («reparai», «ouvi-me bem»). Tem interdição e transgressão, e as triplicações crescem de verdade: o vento abre um dedo, dois dedos, um palmo; a tenaz entorta-se, o escopro parte-se, a mão nua tira a lingueta; a cadeira cai, amolga-se, aguenta-se. O maravilhoso é dado como coisa comum, e ninguém no vale se espanta. A falta ganha uma forma rara, a falta de nada, e o riso no enterro torna-a legível sem ser explicada. Há um instante em que o fôlego falha, e não é o da arquivista a dizer «ficou sem fôlego»: é a cadeira de castanho com ROSA e, por baixo, um feijão pequenino. A primeira lágrima, que cai sobre a lata no A e faz tinir a lata, dá a ternura dolorosa sem nenhum comentário. Os costumes do outro vale (lixar o nome, as raspas ao ribeiro, a cadeira lisa para o mais pequeno) não servem a tese, e é por isso que o vale não é alegoria. A supertarefa aguenta-se. A arquivista é ferida pela devolução, como estava pedido. Ficam algumas falhas, todas contra o código da escola. A primeira é explicar a lei: «a paz do bairro tinha sido paz emprestada» e «o que era dele, e mais nada» são exatamente o sermão de que eu tinha medo. A segunda é a motivação psicológica no fim da arquivista: «deu-lhe uma saudade… e foi essa saudade que a fez ficar», «que era isso mesmo que ela sempre temera». A terceira é que o vale de lá não põe à prova o herói, que só olha e passa. A quarta é a lei anunciada no plano: quem devolve recebe de uma vez tudo o que deixou de chorar. No texto, porém, chega primeiro um peso seco e só depois o choro, depois da tarefa. Isso funciona, mas convém fazer soar a lei pela boca de alguém do vale. A numeração com lacunas tem de ser limpa. Nada disto deita a obra abaixo: dá para corrigir em pontos, sem reescrever.

Рецензии

Рецензия на «A Lingueta Morna» Томе Арраиша: сказка наизнанку, и разбираю я её именно как сказку, школу, которую не люблю. Зачин держит всю традицию разом: «Era uma vez, e se não era, havia de ser», рифмованная присказка про «feche bem a tampa», «Sentai-vos, pois, chegai-vos ao lume». Тройные повторы выдержаны по канону: три ночи, три вопроса ветра («Quem é que aqui chora?»), дверь на палец, на два, на пядь. Ничего в этом не новое. Это приёмы, переписанные из устной традиции, и Арраиш их знает хорошо. Меня как критика, ценящего формы без памяти, это охлаждает: рассказчик то и дело подмигивает («reparai, que isto é que importa», «ouvi-me bem», «eu não os contei»). Подмигивание успокаивает, а не тревожит. Но замысел сделан остроумно. Сказочный запрет («atrás da parede caída ninguém cava») нарушен, как положено, а награда обернулась долгом. Находка не приносит богатства, она лишает горя. Лингветка, тёплая «como pão que saiu agora do forno», вставлена в дверь, и слобода без недостачи перестаёт чувствовать недостачу. Здесь есть настоящая мысль, и подана она почти без нажима: вдова напевает, складывая фартуки покойного, коваль после похорон смеётся и идёт подковывать кобылу. «Quem não sente a falta não repara que ela falta» — формула точная, и страшна она именно будничностью. Лучшее в тексте — смех Ферругема на похоронах бабки: «riso como água que salta de cano rebentado». Это неудобное место, и автор его не объясняет. Столь же хороша обратная картина долины: стулья с вырезанными именами, хлеб без соли, семья, которая шкуркой стирает имя со стула и отдаёт гладкий стул младшему. «Cadeiras com sombra de nomes» — образ, ради которого можно простить многое. Архивистка Леонор с её «E ainda não esquecida» добавляет сухую, канцелярскую интонацию, и она хорошо спорит с фольклорной певучестью. Слабее механика квеста. Лингветка греется на верном пути и стынет на неверном, дорога «ensinou-se a si mesma», тропа через туман, три дня пути: всё это поводырь из любой сказки, и напряжения тут нет. Ветер «já não perguntava: carregava» — удачный поворот. Зато «um peso do tamanho de uma pedra de afiar» как плата за возвращённую лингветку объяснён, но не прочувствован. Финал, на котором текст обрывается (стул из жести, имя буква за буквой, «Выбил Р. Выбил О.»), обещает хороший ход: жестяной стул вместо каштанового, ремесло вместо слёз. Но судить о развязке я не могу, она оборвана на полуслове. Нумерация сцен с пропусками ([6], [12], [13] нет) тоже слегка мешает цельности. Итог: замысел умнее исполнения. Идея чужого плача и долга за него чиста и необычна, отдельные образы сильны, но школа берёт своё: интонация рассказчика у очага смягчает то, что должно было остаться жёстким. Добротно, местами глубоко, но не рискованно по форме.

Я садился читать, готовый к ссоре: сказка с «жили-были» и рифмованной присказкой про крышку — это школа, а школ я не терплю. Спорить пришлось не с формулой, а с самим автором, и спор вышел честный. Томе Арраиш берёт старый закон — что земля хранит, то хранит для кого-то, — и выворачивает его наизнанку. Железный язычок, тёплый, «как птенчик, которого застали спящим», вставлен в заднюю дверь жестянщика, и слобода, где ни в чём нет недостачи, теряет самое простое: способность недоставать. Вдова напевает, складывая фартуки покойного переплётчика. Коваль скверно поёт фаду над могилой матери и идёт ковать кобылу. Мальчик по прозвищу Ржавый смеётся на похоронах бабушки, и смех у него, как вода из лопнувшей трубы, «не знаешь, откуда берётся и чем его заткнуть». Лучше этого места в тексте нет, потому что оно без нажима. Ясность тут настоящая, а утешение не сладкое. Ветер трижды спрашивает «Кто здесь плачет?», и мальчик отвечает как человек, который знает счёт: «у нас никто не умирал». Хорошо, что вторая долина не прекраснее первой. Там просто лишние стулья с вырезанными именами, хлеб без соли, семья, которая стирает имя шкуркой и отдаёт гладкий стул младшему, и тот садится «очень серьёзно». Архивариус Леонор читает запись о Розе, как молитву по чёткам, а на спинке каштанового стула под именем вырезана фасолина. Этой мелочью автор выигрывает у меня всю партию. Страшен и обратный ход: язычок возвращён, груз «сухой, как погасший горн» ложится на грудь, и ветер уже не спрашивает, а несёт, «как крестный ход без святого». Людно, слободски, в меру широко. Бури в масштабе мало, зато она есть в самой тяжести ветра. Упрекну в двух вещах. Тройные повторы «шёл, шёл, шёл» и «бил, бил» местами работают на формулу, а не на вещь. И текст обрывается на полуслове, когда мальчик выбивает на жестяном стуле имя («Выбил Р. Выбил О. На З хотел вспомнить бабушк…»). Задуманную расплату я вижу, но дочитать её не дано, и судить о конце нельзя. Всё же замысел «найти значит остаться должным» доведён почти до самой сути: чужое утешение стоит нам долга, который нельзя вернуть деньгами. Я пришёл спорить со школой, а ушёл, споря с героем, и это хороший знак.

Рассказ начинается как положено: «Было то или не было», рифмованная приговорка про крышку, огонь, к которому зовут подсесть. Устраиваешься поудобнее и ждёшь, что тебя немного обманут. Обманывают, но честно. Слобода жестянщиков, где «ни в чём не было недостачи», сшита из мелких точных вещей: переплётчик сшивает книги, которых никто не читает, коваль так скверно поёт фаду, что воробьи переселяются на другую крышу, бабушкина фасоль падает в миску «как часы, которым спешить некуда». Отец оставляет дом на сыновей, а сыновей на бабушку, «всё равно что кота оставить стеречь кота». Это сказано с улыбкой и без злости, чем я и дорожу. Ядро истории очень хорошо. Тёплый железный язычок, найденный за обвалившейся стеной, входит в дверь «как нога в башмак, что не твой, да впору». Дверь начинает дышать на палец, а ветер трижды спрашивает: «Кто здесь плачет?» Особенно мне мила недостача, которой не замечают: вдова напевает над фартуками, коваль смеётся и идёт подковывать кобылу. Мальчик на похоронах бабушки хохочет, «как вода, что бьёт из лопнувшей трубы». Это страшнее многих рыданий, и рассказчик не нажимает. Отцовское «Дверь, что дышит, и выпускает тоже» хочется выбить на кухонной притолоке. Другая долина удалась не меньше: стулья с вырезанными именами чужих покойников, хлеб без соли, дети, сидящие на стульях с «тенью имён», стружка от стёртого имени в платке, брошенном в ручей. Пустая дыра в косяке под язычок и архивариус с книгой, читающая вслух, «как молитвы по чёткам», дают ощущение старого закрытого порядка, где у каждого горя есть свой кредитор. Груз, ложащийся на грудь «сухим, как погасший горн», убедителен и не сентиментален. Ветер, который теперь не спрашивает, а несёт, «как крестный ход без святого», нехотя признаю лучшей строкой вещи. Есть и то, над чем я усмехнулся. Братья с клещами и зубилом, которые гнутся и ломаются перед голой ладонью, предсказуемы, как весенняя капель. Три попытки, три вопроса, три дня сыплются исправно, но в сказке это скорее долг вежливости, чем находка. Сгоревший на дрова каштановый стул «в одну сытую зиму» работает на мораль настолько ловко, что слегка отдаёт нравоучением. Рассказчик иногда слишком любуется своей простотой («я их не считал»). Конец в присланном тексте обрывается на полуслове: мальчик выбивает на жестяном стуле имя, «Р», «О», и на «З» хочет вспомнить бабушку. Судить о развязке я не могу и гадать не стану. Но путь к ней пройден ровно, с памятью о форме и с утешением, которое не требует кричать. Сказка получилась тёплой, как её железный язычок, и немного хитрой.

Первоисточники

Файлы, из которых собрана эта страница. Носители хранят куски зашифрованной резервной копии кластера; как из них поднять кластер — на странице Восстановление.