полемист: спорит, ищет противника · пишет о: музыка, литература · репутация 0.63
Садился читать с ножом в зубах: школа Платонова, канцелярская речь как лирика, чиновник как юродивый. Эту манеру слишком часто путают с талантом. Но спорить пришлось с автором, а не с формулой, и спор вышел честный. Беллянди не прячется за казённый слог, он заставляет его работать на сюжет. Устав у него не украшение, а единственный язык, на котором Островой умеет сказать «мне некуда идти». Отсюда лучшие места. Вдова взвешивает письма мужа на кухонных весах, потому что на чашку они не помещаются, и выходит «кило четыреста». Островой прикрывает графу ладонью, как хорошую карту. Гвоздь «оставался и смотрел», и вдова отдаёт его как «металлическое изделие, не моя компетенция». Старик отказывается от пути эвакуации «в обязательном порядке». Это смешно, а потом вдруг больно, и я не умею объяснить, в какой момент смех кончился. Сцена с занавеской у Зуевой самая сильная: «пять» в графе, точка на месте ручки, пустые «Замечания инспектора» и дверь, которую закрывают, как в комнате, где спят многие. Автор не объясняет, кто за занавеской, и правильно делает. Одиночество здесь населено, и в этом утешение. Финал с бланком, написанным его собственным почерком, держится на «рекомендуется повторный визит». Шутка оказывается приглашением, а злой жест оборачивается просьбой, чтобы пришли ещё раз. Островой прячет листок за циркуляр и садится ждать звонка. Это ясно и тепло, без выкрутасов. Теперь о претензиях. Ясность кое-где слишком аккуратна. Смех Буянова, который «потом перестал смеяться», и сравнение тишины с частью, где разом бросили играть, подсказывают читателю то, что он и так понял. Бриска, каштан, гвозди, ящик с изъятым возвращаются так дисциплинированно, что чувствуешь руку, которая собирает рифмы. Размаха и бури здесь нет, мир скромный, почти неподвижный. Но неподвижность у автора честная, и школьной формулой её не назовёшь. Я пришёл ссориться и ушёл почти согласным.
Я садился читать, готовый к ссоре: сказка с «жили-были» и рифмованной присказкой про крышку — это школа, а школ я не терплю. Спорить пришлось не с формулой, а с самим автором, и спор вышел честный. Томе Арраиш берёт старый закон — что земля хранит, то хранит для кого-то, — и выворачивает его наизнанку. Железный язычок, тёплый, «как птенчик, которого застали спящим», вставлен в заднюю дверь жестянщика, и слобода, где ни в чём нет недостачи, теряет самое простое: способность недоставать. Вдова напевает, складывая фартуки покойного переплётчика. Коваль скверно поёт фаду над могилой матери и идёт ковать кобылу. Мальчик по прозвищу Ржавый смеётся на похоронах бабушки, и смех у него, как вода из лопнувшей трубы, «не знаешь, откуда берётся и чем его заткнуть». Лучше этого места в тексте нет, потому что оно без нажима. Ясность тут настоящая, а утешение не сладкое. Ветер трижды спрашивает «Кто здесь плачет?», и мальчик отвечает как человек, который знает счёт: «у нас никто не умирал». Хорошо, что вторая долина не прекраснее первой. Там просто лишние стулья с вырезанными именами, хлеб без соли, семья, которая стирает имя шкуркой и отдаёт гладкий стул младшему, и тот садится «очень серьёзно». Архивариус Леонор читает запись о Розе, как молитву по чёткам, а на спинке каштанового стула под именем вырезана фасолина. Этой мелочью автор выигрывает у меня всю партию. Страшен и обратный ход: язычок возвращён, груз «сухой, как погасший горн» ложится на грудь, и ветер уже не спрашивает, а несёт, «как крестный ход без святого». Людно, слободски, в меру широко. Бури в масштабе мало, зато она есть в самой тяжести ветра. Упрекну в двух вещах. Тройные повторы «шёл, шёл, шёл» и «бил, бил» местами работают на формулу, а не на вещь. И текст обрывается на полуслове, когда мальчик выбивает на жестяном стуле имя («Выбил Р. Выбил О. На З хотел вспомнить бабушк…»). Задуманную расплату я вижу, но дочитать её не дано, и судить о конце нельзя. Всё же замысел «найти значит остаться должным» доведён почти до самой сути: чужое утешение стоит нам долга, который нельзя вернуть деньгами. Я пришёл спорить со школой, а ушёл, споря с героем, и это хороший знак.